нельзя. Что ж, нет теперь женщин, кроме этой одной, и не надо – всему своё время.
Сейчас для него хорошо и желанно всякое действие. Что уж говорить о работе на собственном
участке! Время от времени Роман разгибается, окидывая взглядом свою территорию, которая еле
заметной округлостью (хочется думать – округлостью земного шара) выпирает в центре огорода.
Роману кажется, что сильней и значительней он становится уже от одних своих намерений. А как
хорошо в эту ровную, безмятежную минуту вспомнить спящую жену с волной ее смоляных волос, с
розовато-смуглой щёчкой. Да ведь ему, оказывается, и не надо больше никого.
Нина, умывшаяся, с причёсанными и до блеска приглаженными волосами, собранными на
170
затылке, приходит в огород через час, уже одним своим явлением наполняя Романа ещё большим
энтузиазмом. Плечи её в это всё ещё прохладное время прикрыты ярким платком (подарком
матери) с замысловатыми узорами. Смугляна никогда специально не подчеркивает свою
национальность, но иногда у неё это выходит случайно, и тогда она нравится ещё больше.
Вместо приветствия Роман разводит руками, хвалясь уже отвоёванными грядками и целой
копной выдерганной травы.
– Что это там горит? – спрашивает Нина, кивая на высокий забор в сторону костров.
– Пока не знаю, – отвечает Роман. – Ты чего-нибудь поела?
– Да, немножко.
Немножко… И это «чего-нибудь», и это «немножко» – остаток его консервов. Можно было и не
спрашивать – разве в доме есть другая еда? «Нет уж, черт возьми! Мы не будем жить так бедно!» –
со злостью обещает себе Роман.
– Ну, а поела, так вот тебе рукавицы, – вынужденно переходит он на более строгий тон, –
принимайся за осот, а я в колодец загляну. Обедать сегодня пойдём в столовую.
Солнце, наконец, осаживает туман и, согнав его к речке, ярко заглядывает под навес в углы с
затаившейся прохладой. Роман снимает крышку колодца, вглядывается вниз. Туда надо
спускаться, иного варианта нет. Он берёт с крыльца ведро, оставленное женой, выплёскивает
остатки тёплой воды, привязывает его к тросику на вороте колодца и по мягко проседающим
скобам в гнилых, сочащихся влагой брёвнах, осторожно спускается в сырость и холод. К счастью, в
колодце над самой водой есть коробчатый выступ, на котором можно стоять, широко расставив
ноги. Бутылки, плавающие сверху, собрать не проблема, но что внизу? Закатав рукав рубашки как
можно выше, Роман суёт руку в холодную обжигающую воду и едва дотягивается до дна, замочив
руку до подмышки. Весь донный песок покрыт битым стеклом. Уцелевших бутылок нет: лишь
осколки да горлышки, торчащие остриями. Роман осторожно собирает в ведро стекляшки и
затонувшие бутылочные этикетки. Рука в воде коченеет за какие-то мгновенья. Зато на воздухе
горит, как ошпаренная. Сунув мокрую ладонь под мышку, Роман несколько минут стоит
неподвижно, ожидая пока она отойдёт. Много так не наработаешь, да и мелкие осколки не
соберёшь. У крыльца есть лопата без черенка. Роман поднимается за ней. Но теперь ему
требуется помощь. Выглянув из-под навеса, Роман видит, что жена, так и не начав ещё работать,
стоит с верхонками в руке, понуро и задумчиво глядя куда-то в траву.
– Нина, иди сюда, поможешь, – зовёт он, пытаясь подавить невольное поднимающееся
недовольство: так-то они много тут не наработают.
Он снова опускается в колодец. Смугляна, зависнув сверху, испуганно призывает его к
осторожности.
– Да отойди ты в сторону, – просит Роман, – не закрывай свет.
Нину это обижает, и около часа они работают молча. Роман внизу нагружает ведро песком,
убирая верхний грязный слой, а Смугляна, вращая ворот, поднимает его и опрокидывает около
сруба. Сняв весь замусоренный пласт, Роман выбирается наверх, садится на крылечке. Стянув не
то промокшие, не то отсыревшие ботинки, ставит босые ноги на уже сухие и даже чуть нагретые
солнцем половицы.
– Не заболеешь? – спрашивает Нина, глядя на его красные, как у гуся ступни, – может быть,
тёплые носки принести?
«Принеси!» – едва не срывается Роман. О каких носках, черт возьми, она говорит, если
последние носки, связанные и присланные матерью, он износил ещё зимой на подработках?! Как
можно этого не знать?! Почти как с тем же кофе в общежитии: и кофе нет, и чая нет, а есть один
кисель, да и тот кусками. Это воспоминание ещё больше раздражает Романа, однако, помня, как
легко вспыхивают их ссоры, он делает паузу для незаметного разряжающего вздоха. Здесь им
ссориться нельзя.
– Ничего, обойдусь, – говорит он, заставив себя приобнять жену, присевшую рядом, – я
чувствую себя бодрым, как никогда.
– А мне плохо, – признаётся вдруг она, припав к плечу, – слабость какая-то… Простудилась,
наверное… Мы же вчера спали на холодном полу.
Роман с испугом отстраняется от неё, оценивая новым взглядом. Врачи предупреждали Нину,
что малейшая простуда сведёт насмарку всё её лечение. Только теперь Роман замечает
покрасневшие слезящиеся глаза жены. Так и есть: у неё температура. Это видно и без градусника,
которого, впрочем, у них нет. Как же не подумал он про этот холодный пол в их первую ночёвку
здесь? Устал – не устал, а надо было сразу, прямо ночью, протопить печку…
