Его несчастное падение представляется всем слишком уж любопытным. Во-первых, чего это
пожилому пожарному приспичило падать с кедра в год, когда на кедрах ни шиша? Во-вторых, даже
если б и были там какие-то шиши, то шишковать-то всё равно ещё рано. И, в-третьих, как же это
умело надо было хрястнуться с кедра, чтобы синяки точно и развешено распределились под оба
глаза? Андрей Коржов даже просит Тараножкина хоть как-то более или менее наглядно
продемонстрировать последний момент, но тот лишь вздыхает и горестно качает головой.
– Всё ясно, – итожит Коржов, уже повернувшись ко всему караулу, – где-то мешок с пиздюками
развязал…
И эта догадка подтверждается уже к вечеру. В часть приходит рыжий нагловатый водитель
автобазы с требованием бутылки за то, что утром до дежурства он перевёз начальника караула с
домашним скарбом к его восьмидесятилетней матери. Оказывается, «мешок» Тараножкина
развязался прямо дома – начкара отделали жена и сын. Тараножкину после этого предательского
визита шофёра остаётся лишь опять же горестно покачать головой.
– Да уж, ребята, жизнь прожить – это вам не поле пешком прошагать, – умудрёно заключает он
своё вынужденное признание.
– И не с кедра упасть, – в тон ему добавляет Коржов.
Вечером Роман, как обычно, уходит в спальное помещение с книгой, но туда тут же заявляется
и горестный Тараножкин.
– Читаешь, – грустно вздохнув, замечает он то, чего нельзя не заметить, – Горького, наверное.
Роман читает всё того же Эсхила, но, чтобы не объясняться, кивает головой.
219
– Наверное, «Хождение по страданиям», – снова предполагает Тараножкин. – Вот тоже пожил
человек… Всю свою жизнь пешком прошёл… Потому и фамилия была у него – Пешкоов. А
«Горький» – это же так, партийная кличка…
Понятно, что душа Траножкина страдает, но Роману в этот момент интереснее Эсхил. Закрыв
книгу, он изображает внимание, не зная как отделаться от начальника, как вдруг минут через пять
взрывается звонок тревоги, и у Тараножкина отнимается язык. Увидев его вытаращенные глаза,
Роман тут же вспоминает, что именно об этом-то караульном и ходит слава как о самом
выдающемся паникере части. И теперь это подтверждается вполне, хотя вызов совсем пустячный
– горит высоковольтный столб.
Однако ж тревога есть тревога. Машина мчится на место возгорания. Коржов честь по чести
подгоняет её к столбу, Роман цепляет рукав. Тараножкин трясущимися руками хватается за ствол.
– Включай! – командует он Коржову, но тот лишь стоит и, насмешливо покачивая головой,
смотрит на начальника.
И тут-то Роман, ещё не остывший от муштровки Каргинского, тоже всё понимает.
– А если провода под напряжением? – напоминает он Тараножкину.
– Что же делать? – в полной растерянности бормочет тот, опустив руки под светящимся, как
факел, столбом.
– Разрешить этому столбу самостоятельно под наблюдением пожарных догореть, –
подсказывает Коржов. – Теперь его всё равно менять надо.
– Нет, не успеем, – ничего не слыша, безнадёжно продолжает начальник.
– Куда не успеем?
– Потушить не успеем… Сгорит столб. Совсем сгорит. . Государственное добро…
– Бедный государственный столб! – восклицает Коржов. – Нашей стране его будет так не
хватать! Ну, и хрен с ним, пусть себе сгорит! Это его дело.
– Ну ладно! – принимает вдруг решение Тараножкин, на мгновение превратившись в твёрдого
мужчину. – Была – ни была! Сделаем так: вы молодые и вам ещё жить да жить… Отойдите
подальше. А я уж, можно сказать, отжил своё: у меня и дети, и внуки есть. Убьет, так небольшая
потеря…
– Скучно им станет без тебя, – замечает Коржов, зевнув и потрогав бородавку на тупом
подбородке, – совсем некого дубасить станет. .
Однако Тараножкин, успев уже растрогаться от расставания с этим неласковым миром,
промокает жёсткой рукавицей мгновенно набежавшую слезу. Роман отбирает у него рукав с
брандспойтом – не дай Бог, Коржов возьмёт да включит воду.
– Вы чего это? – говорит Митя, появившийся откуда-то со стороны, – заливайте огонь. Я от
соседей позвонил на подстанцию. Линию обесточили… Видите, свет везде погас?
Что ж, вот теперь-то начальнику можно предоставить почётное право собственноручно спасти
государственное добро.
Поздно вечером, прихлебывая чай за столом в пожарной части, Тараножкин печально изрекает
такую фразу, которая, наверняка, прославит его надолго:
– Знаете, ребята, а ведь я сегодня мог и погибнуть…
– Да ты-то ещё ладно, – прощает ему такую возможность Коржов, – но ты же мог погубить и
кого-нибудь из путных людей, кто рядом стоял… А вообще-то, я даже удивляюсь: тебе ведь уже
скоро на пенсию. Как же ты до сих пор ещё живой? Как ты умудрился не отдать свою жизнь за
какой-нибудь штакетник, трактор или столб? Читали же вон в газетах про одного придурка, который
из-за трактора погиб. Ему вроде бы даже звание героя присвоили посмертно. А вот интересно –
тебе за столб тоже могли бы героя дать? Или нет? Ну, если б дали, так знаешь как гордились бы
мы тобой, дураком!
– А-а, – отчаянно машет караульный, – никаких идеалов и принципов у вас нет! Я действовал
так, как нас учат партия и правительство!
