стрижка, наконец, отдыхает от её диктата. Нетерпение Штефана и Риты в процессе этой игры
распаляется, а вот договориться о свидании у раскалённой пары не выходит. Они лишь по очереди
подходят к Роману и жалуются, что всё пока ещё не то.
– Короче, так, – говорит, наконец, Роман Рите, – Штефан сказал, что придёт сегодня к тебе
домой в одиннадцать часов. Как найти твой дом, я ему объясню.
Рита стыдливо, но счастливо закрывает ладонями лицо и убегает куда-то, причём так далеко,
что потом до самого вечера стригали её не видят. Вот всегда бы туда и убегала…
– Короче так, – в свою очередь говорит Роман Штефану, – Рита сказала, что будет ждать тебя
сегодня дома в одиннадцать часов. Как найти её дом, я расскажу.
Штефан садится на край его стола и минут десять сидит, глядя куда-то в синий воздух высокого
здания стрижки, пронизанный солнечными лучами из верхних окон. И, кажется, если к приезжему
венгру внимательно присмотреться, то можно заметить маленьких, как бабочки ангелочков,
хороводом летающих вокруг его головы.
Утром, ещё до включения машинок на общем щите, Штефан, невыспавшийся, какой-то
растерянный и растрёпанный, с шевелюрой, сбитой куда-то набок, садится на тот же краешек
стола.
– Ну, я даже не знаю, – отсутствующе покачивая головой, произносит он, – такого я ещё не
видел.
– Что, сильно страшная, да?
– Да не в том дело. Представляешь, пришёл я к ней, сидим, разговариваем, чай пьём. Свет
небольшой. А она говорит: «Мне что-то жарко стало». Взяла и разделась, ну, до… без ничего… Ну,
кто раздевается так, если в доме жарко?
– И что из того? Видишь, как она в тебя втюрилась, сколько страсти в ней накопилось…
Штефан некоторое время молчит, осмысливая этот странный довод.
– Да про страсть-то я вообще молчу… Значит, у нее давно никого не было, – делает он как раз
то умозаключение, которое ему требуется, чтобы удобней принять ситуацию.
Теперь Штефан теряется у Риты почти каждый вечер. Рита выходит на работу сонная,
счастливая, а потом исчезает куда-то чуть ли не на полдня: как очень скоро выясняет разведка
пацанов-подавальщиков, отсыпается на куче шерсти высшего сорта в специальном отсеке (потому
и шерстью от неё пахнет теперь хлеще, чем от любого стригаля), а то и просто в будке Штефана. А
377
Штефан вкалывает. От этих ночей, когда ему приходится всякий раз в темноте возвращаться на
стрижку да ещё и сторожить или хотя бы как-то изображать эту свою деятельность, его уже просто
заносит на поворотах. Неопытный Роман постоянно стрижёт больше него. Отдельные вечера
Штефан всё же пропускает и тогда, требовательно подступив к нему на работе поутру, Рита
высказывает самые нелепые предположения. Делает она это публично, не стесняясь посторонних,
так что Штефан стоит и растерянно, как дурачок, озирается по сторонам: чего это, мол, она мне
такое говорит? Мол, «не смотрите на меня – глазки поломаете. Я не из вашего села, вы меня не
знаете». Роман ушам своим не верит – такой ревности в Рите нельзя было и предполагать. Он что
же, этот Штефан, из всех существующих чувств больше всего способен возбуждать в женщинах
именно ревность?
Однако, какие-то чудеса начинаются и с венгром, судя по его стремительному привязыванию,
почти срастанию с буряточкой Ритой. Может быть, это влияние дурманящей, оглушительной
атмосферы стрижки с запахами всего жизненного: шерсти, масла, солярки, мочи, помёта, крови и
гноя? Уже через неделю их чумовых отношений Штефан вдруг заявляет, что он, в общем-то, не
прочь и жениться. Роман в смятении, ведь с самого начала он-то лишь посмеивался над ними,
особенно над Ритой, даже не предполагая возможности чего-либо серьёзного. А как же мечта
Штефана о своём доме на родине, на который он собирался тут лишь «попутно» подзаработать? А
может быть, ни девяти тысяч рублей, ни мечты о доме у него попросту нет?
На три дня вновь заряжают дожди, и работа на стрижке стопорится. Воспользовавшись паузой,
Рита выпрашивает у хорошо знакомого соседа мотоцикл, и они с Штефаном едут на отару к её
родителям-чабанам за благословением. Венгр второй или третий раз в жизни держится за руль
мотоцикла, и потому двигаясь по дороге счастья, размытой дождями, они сваливаются в лужу.
Благо, что всё обходится лишь царапинами на локтях да приличной вмятиной на баке мотоцикла,
доверчивого соседа. У Штефана, лежащего в луже, появляется хорошая причина, чтобы не ехать
дальше по скользкой, жирной степи, однако, венгр оказывается не из таких. Всё так же скользя и
елозя, они упёрто продолжают путь, достигают отары, где и получают лёгкое, как отмашка,
благословение.
На дежурстве Штефана как раз в этот день подменяет давний и привычный сторож дед Костя. И
когда, вернувшись, озябший, разрисованный яркой глиной курчавый венгр рассказывает ему о
своём важном событии, дед Костя лишь сидит, постукивая себя по голове, а на самом-то деле
предполагая мозги Штефана.
– Ну и дурак же ты, – говорит он и выкладывает про Риту такое, что может знать лишь сторож,
постоянно работающий при приезжих стригалях и прочих командированных.
Мало того, на другой день один молодой чабан, пригнавший к стрижке свою отару, по-свойски
