Жнец полностью

Ситра достала телефон и спроецировала себе на ладонь несколько голограмм – так прикрыв их, что видел их только Роуэн.

– Я выкопала их у «Гипероблака» в глубинном сознании, – сказала она.

– Как тебе удалось?

– Это неважно. Важно то, что я это сделала и кое-что нашла.

На голограммах был жнец Фарадей, шагающий по улицам неподалеку от своего дома.

– Это его последний день, – объяснила Ситра. – Мне удалось проследить часть его маршрута.

– Но для чего?

– Просто смотри.

На голограмме было видно, как жнец Фарадей входит в какой-то дом.

– Это дом той женщины, с которой он познакомил нас на рынке, – сказала Ситра. – Он провел там несколько часов. Потом пошел вот в это кафе.

Ситра открыла следующее видео, где жнец входил в большие двери.

– Я считаю, что он там с кем-то встречался, но пока не знаю, с кем.

– Это понятно, – сказал Роуэн. – Думаю, он просто прощался с разными людьми. Наверное, это обычное дело для тех, кто решил уйти из жизни.

Следующее видео. Фарадей поднимается по лестнице на железнодорожную станцию.

– Снято за пять минут до того, как он умер, – сказала Ситра. – Только знаешь, что? Камера на платформе была разбита, и скорее всего, фриками. Она не работала целый день, поэтому записей того, что случилось на платформе, не осталось.

От станции отошел поезд. Минутой позже еще один поезд приблизился к станции, но с противоположной стороны. Именно этот поезд убил жнеца Фарадея. Хотя самой сцены смерти Роуэн не увидел, на его лице невольно появилась гримаса боли.

– Ты думаешь, кто-то убил его и представил дело так, будто это самоубийство? – тихо спросил он и огляделся, не смотрит ли на них кто-нибудь посторонний. – Если это единственное свидетельство, то оно слабовато.

– Я знаю, – ответила Ситра. – Поэтому и продолжаю копать.

Она вернулась к голограмме, где Фарадей идет к станции.

– Там было пять свидетелей, – сказала она. – Я не могу отследить их, не забравшись в архивы сообщества жнецов, но если сделаю это, будет известно, что и кого я ищу. Но ведь все эти свидетели тоже поднимались по этой лестнице, верно? Примерно в то время, когда умер Фарадей, вверх прошло восемнадцать человек. Кто-то из них сел в первый поезд.

Ситра показала на поезд, отходящий от станции.

– Но не все. Я смогла опознать половину из этих восемнадцати, – продолжила она. – И трое из них получили иммунитет в тот самый день.

Этого было достаточно, чтобы голова Роуэна закружилась от волнения.

– Их подкупили ради свидетельства, что он сам покончил с собой! – предположил он.

– Если бы ты был обычным человеком, стал бы свидетелем того, как один жнец убивает другого, а потом в уплату за то, что станешь держать язык за зубами, тебе предложили бы иммунитет, как бы ты поступил?

Конечно, Роуэну хотелось бы верить в закон и справедливость, но он вспомнил себя в годы, предшествовавшие ученичеству – тогда встреча со жнецом была самым страшным испытанием из всех, что мог бы себе представить обычный человек.

– Поцеловал бы кольцо и заткнулся, – сказал он.

Двери, ведущие в зал конклавов, открылись, и жнецы начали заходить внутрь.

– Как ты думаешь, кто это сделал? – спросил Роуэн.

– Кто больше всех выигрывает от того, что Фарадея нет?

Им не нужно было вслух произносить имя. Они оба знали ответ. Роуэн уверился в том, что Годдард способен на совершенно немыслимые вещи, но поднимется ли у него рука на жнеца?

Верить в это не хотелось, и Роуэн покачал головой.

– Это не единственное возможное объяснение, – сказал он Ситре. – Может быть, это вообще сделал не жнец, а, допустим, родственник человека, которого Фарадей лишил жизни. Хотел отомстить – и отомстил. Забрать кольцо, толкнуть под поезд, а потом наделить свидетелей иммунитетом. Они будут молчать, чтобы не прослыть сообщниками преступления.

Ситра хотела опровергнуть эту версию, но не стала. То, о чем сказал Роуэн, было возможно. Даже если взявший кольцо напрочь бы отморозил себе палец.

– Об этом я не подумала, – сказала она.

– А если это вообще какой-нибудь тоновик? Они же ненавидят жнецов.

Ротонда быстро пустела. Роуэн и Ситра покинули альков, где разговаривали, и направились к дверям.

– У тебя нет достаточных оснований кого-либо обвинять, – сказал Роуэн. – Поэтому пока ничего не предпринимай.

– Не предпринимать? Ты это серьезно?

– Я сказал пока! Когда тебя посвятят в жнецы, ты получишь полный доступ к архивам и сможешь доказать все, что нужно.

Ситра остановилась.

– Что ты имеешь в виду? Когда меня посвятят? Это можешь быть и ты. Или я чего-то не знаю?

Роуэн поджал губы, злясь на себя за оговорку.

– Пошли, – сказал он, – а то закроют двери.

Конклав проходил как обычно. Объявляли имена ушедших. Омывали руки. Сообща скорбели. Назначали дисциплинарные взыскания. Вновь прозвучало анонимное обвинение против жнеца Годдарда – на сей раз в том, что он слишком свободно раздавал иммунитет.

– Кто меня обвиняет? – громко спросил Годдард. – Пусть обвиняющий встанет и назовет себя!

Естественно, никто не встал, что позволило Годдарду взять слово.