- О-о-о, наша мадам изволит восседать в садах! - ехидничает толстуха по пути ко входу. - Кто с ней на этот раз?
- Эрих Мария Ремарк.
- Мария? С подружкой, значит, лопочет!
- Он - мужчина...
- Кто? - щеки и четыре подбородка догнали резко повернутую к юноше харю и, подобно желе, подрожав, замерли.
- Эрих. Мария. Ремарк. Писатель такой.
"Ну, до чего ж ты мерзкая тетка!" - одарил он ее самой доброжелательной улыбкой.
- Опять с мужиком? На месте Гришки, я б уже начала ревновать! - она направилась дальше. - Ленка-а-а!
- О-о-ой! - отозвалась мама и раздался характерный звук захлопывающейся книги.
- Слава Богу, вы не на его месте... - он мотнул головой, прогоняя воспоминание.
Белоснежный теремок, который Колька помогал строить, окончательный вид не принял до сих пор (и не примет теперь никогда...) - мамина летняя читальная вотчина. Когда было время и желание они с отцом рисовали, а потом с усердием ювелиров выводили резаками узоры на телах перил и дощечек. Мама же (она работала в местной библиотеке) тем временем могла просидеть посреди беседки на стульчике, аристократически выпрямив спинку, с томиком кого и чего угодно, периодически поглядывая на смешные сосредоточенные лица своих мальчиков
На мягком травяном покрове под сенью криворуких карликов-яблонь (на фоне полувековых-то берез за забором) сгрудились столы с трусливо жмущимися к их ножкам опустошенными бутылками. Их окружали разномастные стулья и табуреты, норовящие раздавить маленький отряд численным превосходством. На пестроцветных клеенках возвышались горы грязной посуды, усеянные угольной пылью и черно-серыми ошметками гари.
Периферическое зрение выкрашивало смолью то, что было слева... он уронил взгляд на землю и подумал: "Нет! Не смотри, Коля, не смотри! Не поворачивай го..."
Глаза обреченно скользили по газону. С каждым сантиметром изумрудная трава тускнела под увеличивающимся слоем сажи. К осевшей взвеси прибавлялась мелкая угольная крошка, увеличивая фракцию по мере приближения к страстно облизанным языками пламени ребрам сруба выстоявших стен. Из-за осыпавшейся пятнами штукатурки на фундаменте выглядывала красная керамика кирпичей, оконные рамы и наличники бугрились черными пузырями, все стекла лопнули и осыпались наружу мелкими осколками. Крыша обвалилась внутрь и лежала покореженной грудой обожженого металлолома, увенчаная посередине покосившейся башней печной трубы...
И ничто не пострадало снаружи!
Еще теплое пепелище отчего дома стало последним, что глаза зафиксировали... Смрад пожара, который втянули ноздри, навсегда застрял в центре обонятельного восприятия... Оставшиеся божественные дары: речи, слуха, осязания, вкуса - тут же атрофировались. Он не чувствовал ничего... Ни-че-го! Первозданная пустота! Абсолютный вакуум!
...Будто из какого-то другого, неевклидового, измерения соседи говорили что-то... Кажется, что его старики, получив весть о том, что сын выжил на войне и едет домой, не смогли найти иного способа унять переполняющее их счастье и облегчение, кроме как залить в себя, по-видимому, весь запас самогона батькиной рецептуры. Жителей переполненной ароматом цветков черемухи уютной "улочки-в-три-дома" (как теперь из каждого утюга завывает какая-то певичка с пошлым именем и нерусской фамилией) тоже захлестнуло этой волной ликования. Сдвигайте столы, господа хорошие, тащите расписные скатерти, перезимовавшие разносолы, режьте поросят, разводите кострища - и, да начнется пир! И гармошку! Гармошку не забудьте! И, Христа ради, оставьте же что-нибудь виновнику торжества!
Что там послужило конкретной причиной возгорания - хрен его знает, но дом вспыхнул и исчез, как бикфордов шнур на петарде. Криков никто не слышал - видимо, родители угорели, так и не оклемавшись от пьяной безмятежности. Хорошо еще, что пожарные из части подоспели вовремя и отсекли огонь от соседской сарайки. А то все бы погорели! А может, и вообще взлетели бы на воздух - вдруг газовый баллон?
И еще все говорили, хлопая его по плечу: "Очень жаль, Коль..." или что-то в этом роде. Даже предлагали кров и пищу на первое время, сколь угодно долгое, конечно, но
не навсегда.
Он ничего не ответил. Позволил сумке съехать с плеча и, как зачарованный, побрел вдоль по улице, где прошло его, так неожиданно оборвавшееся войной, детство... Для него война, судя по всему, приготовила самый лучший свой бонус: оставила в живых. Поздравляем, Колян, ты выиграл главный приз лотереи!
После похорон скудных останков родителей он поселился в пустующем доме егеря в чаще недалеко от поселка и пил. Пил. Пил. Пил и орал по ночам, видя родителей во снах и пьяном бреду.
