Сегодня Николай возвращается с кладбища. Он редко ездит туда теперь. А зачем? Опять следить за могилами тех, кто уже не нужен даже родным? На хрен! Поговорить хотя бы с мертвыми родителями? Нет!
Он не чувствовал в такие моменты какой-то особой мотивации, просто просыпался и знал: "Ну, вот! Тот самый день!" И даже не выпивал с утра до вечера по такому случаю. Не важно, что подлый акт мести за равнодушие к его горю со стороны местных жителей или Бога (или за что там и кому мстило его воспаленное сознание?), никем не будет замечен. А если и будет, кто подумает на него? Это все поганая молодежь.
- Так! Кто тут у нас сегодня? - со скрипом открывается калитка кованой оградки. Он, скорее всего, даже помнит, какая погода была в тот день, когда он наводил тут порядок. Ох, и давно же это было... - О! Капитолина Григорьевна Широкова, рождена шестого мая тысяча девятьсот семнадцатого, умерла семнадцатого апреля тысяча девятьсот семьдесят седьмого. Какая жалость! Еще б чуть-чуть и юбилей, да? - он цыкает языком - Досада! - расстегивая пуговицы ширинки. - Без обид, баб Кап! Я должен это сделать.
Он подтирается заранее припасенным куском газетки, вздыхает. С чувством исполненного долга кланяется. Собственному дерьму или жертве бесстыдного акта вандализма - неизвестно. Бросает взгляд на беременный свинец туч, что вот-вот разродятся - там, за холмом, уже отошли воды. С грацией педанта щелкает шпингалетом на дверце и, насвистывая "дожди, косые дожди", спешит к машине.
Как раз вовремя.
- Отлично! - крупные капли застучали по крыше, как только он оказался в салоне авто. - А теперь - домой!
В уголке истрескавшихся губ тлеет остаток беломора и ядовитый дымок разъедает слизистую левого глаза, от чего тот слезится и характерно щурится вот уже лет... А сколько? Пятнадцать? Семнадцать? Какая, к черту, разница?
- Ах, пройду босой да-а по звездам... - в драных диффузорах пыльных динамиков киркоровскими шикадамами трещит вездесущее "Русское Радио". Кривляясь, он вторит ему своим прокуренным хрипом, невпопад постукивая тощими пальцами по рулевому колесу.
Жилистые, цепкие руки с вьевшейся в трещинки и узоры отпечатков грязью. На правой не хватает мизинца и безымянного - лишь гладкие блестящие бугорки. Одно из достояний срочной службы в тогда еще Красной Армии. Одет он в потрепанного вида полевую форму, бывшую когда-то его парадкой, а поверх - облупленный кожзам косухи, с местами вырванными клепками. На ногах - видавшие виды армейские берцы, и из всей экипировки они выглядят наиболее ухоженными.
Учитывая количество потребляемой бормотухи, было бы забавно лицезреть процесс одевания-раздевания, но Николай, бывало, и с ширинкой-то не мог справиться, чтобы помочиться. Посему, запахи мочи, дерьма и пота были его вечными спутниками. И единственными собутыльниками.
А кому еще он такой нужен?
Без какого-либо энтузиазма он смотрит на расстилающееся дорожное полотно сквозь амбразуру относительно чистого участка лобового стекла. Мыслями он погряз в тягучем киселе из тяжких воспоминаний, бесконечной жалости к себе и лютой ненависти ко всему миру. Даже кубометры алкоголя никак не могли разбавить его до равномерной жижи беспамятства...
Лет двенадцать назад он, преисполненный взлелеянной командованием ограниченного контингента советских войск в Афганистане гордостью за Родину, вернулся, наконец, домой!
И что же? Чем его, героя, встретили родные края?
У распахнутой воротни замер статный, ничем не выдающий своей инвалидности, молодой воин. Все. Почти все осталось на прежних местах. Разве что, отец заменил гнилой горбыль на подсобке, что скособочилась справа у колодца. В ней и сейчас стоит старый верстак, на котором он еще мальчишкой, подтянувши шорты, мастерил свой первый скворечник. Пылинки в ярко желтой полоске солнечного света кружат вальс под несмолкающий оркестр плавности воздуха и присаживаются передохнуть на поверхности полок, на металл целого склада инструментов, на удочки, сети на стене. Многие из танцующих фрейлин еще помнят его и тем мальчишкой, и бойким прыщавым юношей. Снаружи у стены аккуратной стопкой сложены листы шифера. Он вспомнил строчки из письма: "Возвращайся со щитом или на щите, сын. Как без тебя крышу-то перекрывать? С мамкой я что ли верхолазить буду?"
Неровная поленница сложена сразу за ждущими своего часа кирпичами (рано или поздно они должны были облачить дом в силикатную броню). В отличии от сына, отец никогда не заморачивался насчет габаритов каждой полешки - валил все подряд в одну кучу.
- На одинаковые деревяшки я и на заводе посмотрю! А вот тебе, зелень, к однообразию надо привыкать. Ровней держи, говорю! - подтрунивал он, глядя на сына с бензопилой.
От калитки вглубь участка, сквозь тенистый яблоневый садик с белого цвета беседкой, тянулась вытоптанная годами неторопливой сельской жизни тропка.
- ...Кольк? Мать-то где? - всплыло в памяти жирное, блестящее бисеринками пота, лицо соседки над зубцами ядовито-зеленого забора. Отец совершенно не умел подбирать благоприятные цвета.
- Заходите, теть Люд, здрасте! Она у себя. - ответствовал он.
