Пил, пока однажды к нему не пришел отец Илия, недавно приехавший в поселок. Хороший мужик, здоровый! Встряхнул как следует, причем без всякой религиозной чепухи, будто знал, что этим его точно не проймешь. Разве что, сопроводил одну из увесистых затрещин фразой, навроде: "Одумайся, сын мой!" Подрядил Николая сначала на участие в работах по восстановлению местного храма, а потом и на совершенно не нужную ночную охрану кладбища.
Но это и в самом деле помогло! Колян быстро наловчил искалеченную руку держать что-то кроме стопки и члена. Хорошо управлялся со шпателем при старательном выведении узоров на окантовке высоких окон церкви, и даже увлекся иконописью. А за пару лет ночных бдений на кладбище поправил все кресты и оградки, и ухаживал за могилками. Жители села из благодарности вскладчину приобрели и подарили ему эту самую "шестерку", чему он был несказанно рад.
И все это время не брал в рот ни капли спиртного!
А зимой, под новый год, через... Пару лет? Три года? Он узнал, что великая держава, за честь которой он отдал два пальца руки, получил две контузии, изуродовал лицо и был обречен хромать на левую ногу до скончания веков, прекратила свое существование. Не все ветераны смогли пережить такой поворот достойно и, к сожалению, он был из их числа. Он посчитал, что его изгаженную жизнь, и тысячи загубленных жизней молодых ребят, не говоря уже о годах и войнах неумолимо уходящего века - все это можно как следует скомкать, вытереть задницу и выбросить на помойку!
Ярость? Обида? Чувство, что тебя предали? Нет названия тому ощущению. Тут уж никакие увещевания священника и всего прихода были не властны над задетым честолюбием...
В сочельник Николай закрылся в домике с двумя бутылками самогонки - так ли сложно достать ее в деревне? К первой звезде он уговорил их, сидя против зеркала в тельняшке и парадных брюках, чокаясь со своим отражением, блеванул и уснул.
А когда минут через пятнадцать он открыл глаза... Да, именно! Не проснулся, а открыл глаза. Он увидел сначала тьму своих расширенных зрачков окаймленных тонким ободом радужки, а потом глянул выше и сразу же протрезвел...
В отражении, прямо за его спиной стоял Серега... Мохин Серега... Мох! Так его звал весь взвод. До того, как его разбрызгало красной кашей из мяса, дерьма, крови, костей и хлопка по бесстрастному афганскому известняку, горячей стали и резине БТР-80, и по нему - Коляну Пименову, идущему сзади, шагах в десяти... С ним он еще в кушкинской учебке бегал, учился стрелять, качался, потел, курил, мечтал о доме и, конечно, о девочках...
Но вот Мох стоит прямо здесь... На синюшном полотне лица, над лиловой бездонной пропастью орбит, висят стеклянные глаза - их укоризненный взгляд устремлен прямо на него!
Весь колькин волосяной покров вскочил и зашевелился с такой скоростью, что он почувствовал отчаянное желание каждой фолликулы вырваться вон из кожи, оставив после себя стремительно наполняющиеся кровавой магмой кратеры. Алкогольный смрад конденсировался широким мутным пятном на зеркале, когда он с каким-то полувскриком выпустил застрявший поначалу воздух из просмоленных легких.
Он боялся обернуться...
Перевел взгляд дальше по ужасающему отражению: за плечо Серегу стискивала здоровенная искореженная кисть громилы с изрешеченной грудью - Леха Амбал Пронин... Дальше за ним - маленький и смешной грузин, Гурген Джордж Мгзавгадзе...
Диафрагма внутри конвульсивно задрожала, выталкивая и хватая воздух. Густая слюна брызгала и стекала по серебряной глади зеркала. Чаши нижних век наполнились слезами и расплескались по щекам.
А пацаны появлялись еще и еще... Саня Вербицкий, Виталька Зотов, Саня Кочетов...
Слезы хлынули нескончаемым потоком. Колян схватился за голову и завопил:
- Пацаны-ы-ы! - раздирая глотку, сложившись пополам. А когда поднялся и вновь посмотрел в зазеркалье, все боевые товарищи безмолвно смотрели прямо на него. Сделав неимоверное усилие, он остановил рыдания и замер, вопрошающе заглядывая каждому в мертвые глаза.
Мертвые боевые товарищи одновременно громко вдохнули и, будто в стерео-наушниках, он услышал зловещий шепчущий хор:
Застонав, Колян безуспешно попытался закрыть уши и заорал на свое отражение. Пунцовая маска ярости норовила выдавить налитые кровью глаза из орбит. Жилка на шее распухла жирной синей змеей, в теле которой из сердца в мозг неслись миллиарды эритроцитов с живительным кислородом и ядовитой, с каждым ударом пульса утверждающей свою доминанту, мыслью: "Убей себя! Умри!"
- Не-е-е-ет! - он рвал голосовые связки, пока не выдавил из бронхов весь воздух. Развернулся, зажмурив глаза, и, левой рукой будто оттолкнув призраков, помчался к выходу.
- Прочь! Вы не настоящие! - выл Колян.
Входная дверь хорошо прогретого буржуйкой домика с размаху ударилась о перила крыльца, выпустив столп горячего пара. Он моментально остыл, став частью сочельника.
