Хирел сверкнул на него глазами, сохраняя безразличное сражение лица. Сареван дерзко ответил ему тем же.
Даже в почтовом доме, переполненном до отказа, молодому лорду предоставили все необходимые удобства: комнату для его свиты и спальню для него самого. Во внутренней комнате его ожидали приятные сюрпризы — кувшин вина и миска со сладостями. Вместо кровати было устроено огромное ложе из подушек, среди которых живописно раскинулось особое угощение. Женщина была одета с головы до кончиков раскрашенных ногтей, однако все ее драпировки оказались не толще паутины. Волосы цвета желтого масла вились крупными кудрями, и Сареван решил, что рука природы потрудилась над ними даже более щедро, чем над его черными косичками. Он нашел ее тело полноватым, однако довольно соблазнительным, чтобы вызвать у него желание, пусть и мимолетное, освободиться от своих клятв и вкусить с ней наслаждение.
Зха'дан был сражен и очарован. Он, наверное, бросился бы на нее, вытаращив глаза от изумления, если бы Сареван не удержал его. Он чуть не застонал, когда Хирел любезно заговорил с ней, позволил ласково прикоснуться к себе и отослал. Она изобразила сожаление и на прощание окинула мнимых рабов насмешливым и понимающим взглядом.
— Вы видели?! — изумился Зха'дан, когда она удалилась, чтобы предложить свои прелести другому, более сговорчивому клиенту. — На ее теле нет и волосинки, даже на…
Сареван перестал его слушать. Хирел устроился на подушках и дрожал, изо всех сил стараясь сдерживать себя. Сареван опустился на колени рядом с ним. Кулаки юноши конвульсивно сжимались. Он поднес их к глазам.
Сареван поймал его руки. Хирел не сопротивлялся, но кулаки так и не разжал. Сареван прижал их к себе — сначала к своей груди, потом к лицу. Они были холодные и дрожали.
— Львенок, — мягко произнес он, словно говоря с маленьким ребенком или с испуганным зверьком. — Хирел, мой маленький брат. Ты будешь сильным и победишь. Ты будешь жить и снова станешь Высоким принцем.
Хирел замер, но это нельзя было назвать спокойствием. Его кулаки разжались, и открылись глаза.
— Какая нежная у тебя кожа. — Он удивлялся как ребенок. Его пальцы двигались, поглаживая лицо Саревана. — Какая нежная.
— Я еще молод, — сказал Сареван с деланной беспечностью.
Кажется, он снова совершал безрассудство. Он освободил руки Хирела, но они не опустились. Глаза юноши излучали золотое сияние.
Сареван осторожно отодвинулся. Этот ребенок был намного красивее, чем шлюха хозяина почтовой станции, и определенно намного опаснее, к тому же он прекрасно знал об этом.
— Пока ты рядом со мной, мне трудно любить кого-то другого, — сказал он.
— Тогда я оставлю тебя, — ответил Сареван, — иначе ты обречен на целомудрие.
Хирел тщательно обдумал это и сделал убийственный вывод:
— Или же я, в свою очередь, обреку тебя на худшую участь, каким бы коварным ни было такое предательство. Мне надо всего лишь соблазнить тебя, что совсем нетрудно, а потом известить об этом вашего верховного жреца. И тогда они приговорят тебя к смерти.
— Теперь за это не казнят, — с тихим вызовом сказал Сареван. — Я просто потеряю мои ожерелье и косичку, а потом меня выпорют, вываляют в соли и публично выгонят из храма в присутствии всех моих собратьев-жрецов. — Осмелюсь предположить, что ты будешь обнажен. — Да, — ответил Сареван, — телом и душой.
— Но останешься жив. — Это уже не будет называться жизнью. — И тем не менее ты сознательно пошел на предательство, понимая, что это грозит тебе гибелью. — Ради некоторых вещей стоит умереть. — Но не ради меня?
Сареван сжал губы. Хирел не раскаивался в своих словах, но глаза опустил.
— Дитя, — сказал Сареван со зловещей мягкостью, — стань умнее. Излечись от меня. — А если я не хочу? — Тогда ты еще глупее, чем я думал. — Ты тоже, — бросил Хирел, вставая, чтобы выпить вина. И все-таки Хирел проявил благоразумие. В постель с собой он взял Зха'дана. Сареван свернулся клубочком в уголке, прижавшись к теплому боку Юлана, и старался не слушать, что они делают, даже если они не делали ничего. Он сказал себе, что он не любитель мальчиков, и это было чистой правдой. Он сказал себе, что дорожит клятвами, данными богу, и это было еще большей правдой. Еще он сказал себе, что у него нет никаких причин для терзаний, но это абсолютно не соответствовало истине.
Будь проклят этот мальчишка, открыто заговоривший о том, о чем Сареван заставлял себя забыть. Будь проклят он сам за то, что позволил этим мучениям одолеть себя. Победа его святости далась ему нелегко. Его тело знало, какова цена этой победы, и испытывало к обету жреца не больше симпатии, чем сам Хирел. Стоило Саревану подумать о женщине, как оно восставало против него.
Когда он думал о Хиреле, его тело даже не вздрагивало. Но его душа еще никогда не была так близка к падению; его душа находилась в смертельной опасности.
