До первого глубокого снега Олаф действительно успел вернуться в Новгород во главе отряда в три тысячи воинов. Но еще до его прибытия Скьольд Улафсон отправился с двумя ладьями в Норвегию. Его небольшой отряд намеревался тайно высадиться в одном из фьордов, чтобы созывать под королевские знамена всех, кто готов сражаться против датчан. Он же со временем обязан был обеспечивать безопасную высадку основного войска. Кроме того, весной к Олафу должен был присоединиться отряд норвежцев и шведов, который был обещан ему шведским королем.
– Мы взбодрим сонных, разленившихся норвежцев! – потрясал мечом свергнутый король, провожая этот отряд в море. – Мы заставим их вспомнить, что они – потомки храбрых викингов, перед которыми дрожал и падал ниц весь мир! Мы поднимем их против датчан и создадим такую «Великую Норманнскую империю», перед которой даже Священная Римская империя будет выглядеть ничтожной!
– Мы поднимем!.. Мы создадим!.. С нами Один и Тор! – лениво и недружно поддерживали его действительно обленившиеся и впавшие в непомерное пиршество воины.
Битву эту великий князь Ярослав действительно проиграл. Причем проиграл, так и не введя в нее свой последний резерв – мощную дружину норманнов, хотя в отдельных стычках часть варягов все же полегла.
Видя, как неохотно вступают в сечу киевляне и черниговцы, с каким суеверным страхом воспринимают каждую атаку кавказцев наспех набранные в ополчение и плохо обученные смерды, Ярослав так и не решился вывести дружину Эймунда из отведенного ей рубежа между двумя бродами. Зная, что норманны еще понадобятся ему для защиты Любеча, князь повел их вместе с полусотней бежавших под защиту норманнских щитов смертельно уставших от битвы колбягов и остатками личной охраны через брод, благодаря при этом Бога, что тмутараканцы не преследуют его.
В городе уже знали о поражении Ярослава, поэтому боярин-огнищанин[55] Кутыло, не ожидая прибытия князя, послал гонца в Киев, чтобы дать возможность горожанам приготовиться к битве. Да и сам тоже поднял горожан, чтобы обучить ведению боя на крепостных стенах.
– Ладьи все еще в затоне, у пристани? – поинтересовался Ярослав, оказавшись за спасительными воротами городской крепости.
– У пристани. Под охраной дружинников, – неспешно заверил его Кутыло, прощупывая пальцами безволосый, исполосованный шрамами подбородок. – Кроме одной ладьи, на которой, под охраной воинов, отправил в Киев княгиню Ингигерду с твоими чадами.
– Уже отправил?! Когда?
– Вчера утром.
– То есть еще до битвы?! – поразился князь его предусмотрительности. – Неужели так был уверен, что не сумею одолеть войско Мстиславово?
– Как ни крепки стены Любеча, а в стольном граде княгине все же будет надежнее, – попытался Кутыло уклониться от прямого ответа. – Там ведь и во дворе у добрых людей, и в подземельях монастырских спрятаться можно.
– Правильно сделал, что отправил, – мрачно одобрил его решение Ярослав. И не только потому, что в Киеве княгине будет безопаснее. Не очень-то ему хотелось сейчас, после такого позорного поражения, встречаться с женой. – Но почему еще вчера утром? Уверен был, что не выдержу натиска Мстислава и побегу?
Понимая, что на сей раз от ответа ему не уйти, боярин недовольно покряхтел и, отводя в сторону глаза, просветил его:
– Не я был в этом уверен, а княгиня. «Нужно уходить в Киев, – сказала, – пока Мстислав своими ладьями Днепр не перекрыл и на стены войско свое не повел». А когда я возразил, что к Любечу ты, князь, его не пустишь, в поле под Черниговом разобьешь, она грустно улыбнулась: «Не разобьет он Мстислава, сам за стенами Любеча спасения искать будет».
Боярин поднял глаза и только теперь встретился со взглядом князя. Тот был удивлен и униженно растерян – такого услышать он не ожидал.
Кутыло догадывался, сколь неприятно было великому князю узнать о таком поведении его «шведки», но ведь он сам потребовал откровенности.
Ярослав действительно был поражен, однако не поведением Ингигерды, которая, конечно, правильно поступила, что увела детей из этого городка, а ее высказыванием. Истинная норманнка, княгиня всегда очень воинственно относилась к его противостоянию с правителями других княжеств. Она никогда не принадлежала к тем женщинам, которые готовы были хоть в баньке под лавкой прятать своих мужей и сыновей, только бы уберечь их от войны. Эта шведка по характеру своему оставалась настолько воинственной, что в сознании князя сама порой представала в ипостаси жрицы войны. Вот только склонности к пророчествам Ярослав у нее до сих пор не замечал.
– Некоторые бояре велели не отпускать княгиню, – угрюмо произнес боярин. – Пусть, мол, в тереме своем сидит.
– Почему… не отпускать?
– Говорили: если позволишь княгине бежать из Любеча, вслед за ней побежит и князь, оставив город Мстиславу на растерзание. Когда она засобиралась в дорогу, в городе никто больше не верил, что победа будет за тобой, – окончательно добивал его боярин. И теперь уже даже ощущал от этого удовлетворение. – Но, как видишь, я настоял.
