– Потому что вам еще не приходилось воевать с ними. Ведь не приходилось же?
Воевали ли когда-либо викинги с арабами, этого принц не знал. Однако это не помешало ему все с тем же апломбом заявить:
– В мире не осталось народа, с которым бы не скрещивали свои мечи норманны и которого бы мы не побеждали.
– Кроме своих соседей датчан, – притворно вздохнула княжна.
– Датчане – такие же норманны, как и мы, норвежцы. Поэтому некоторые конунги не желали воевать с ними, считая, что нашим двум народам давно следует объединиться, прихватив еще и Швецию.
Княжне, конечно же, нравился этот норвежский принц – ладный лицом, русоволосый, не по годам рослый и крепкий… Но даже теперь, в минуты прощания, она не могла отказать себе в удовольствии хоть в чем-то проявить свой дух противоречия, словесно ущипнуть парня, сбить с него эту, сугубо норманнскую, спесь…
– Я всегда буду помнить о вас, княжна Елисифь, – все-таки решился Гаральд сказать то главное, без чего уходить на многие годы из Киева было страшновато.
– Помните, – пожала плечами девчушка. – Если только в Константинополе у вас будет хватать времени для того, чтобы время от времени вспоминать о киевской княжне.
Еще там, на судне, и во время прогулки в монастыре, Гаральду казалось, что она как-то неожиданно повзрослела за эту весну. Тогда почему же теперь перед ним снова стояла взбалмошная девчушка, совершенно недостойная той, которая могла бы восприниматься викингами в образе невесты их конунга конунгов, будущего короля Норвегии?
– Я буду находить время, – смущенно заверил ее Гаральд.
– Если даже здесь, в «целомудренном», как называет его Астризесс, граде Киеве вы находите такое количество падших дев, – кивнула она в сторону стайки воркующих между собой женщин, – то можно представить себе, сколько их отыщется в Константинополе.
– Каждый рыцарь избирает для себя даму сердца, которой остается верен всю жизнь, – как-то неожиданно посуровел голос предводителя норманнов. – Так вот, свою даму сердца я уже избрал.
– Мать говорила, что мне пока что слишком рано считать себя чьей бы то ни было дамой сердца.
– Она всего лишь опасается за тебя. Уверен, что Астризесс сказала бы по-другому.
– Хорошо, я поговорю об этом с королевой Астризесс, – с детской непосредственностью пообещала княжна.
– Главное, чтобы ты ждала меня, Елисифь. – Княжна плеснула на него озорным взглядом холодных, как две весенние льдинки, голубых глаз и поспешно отвела взгляд. – Ты будешь ждать?
– Не знаю, – снисходительно повела плечами. – Может, и буду.
– Слишком неуверенно ты это говоришь.
– Как я могу знать: буду ждать тебя в течение стольких лет или не буду? Возможно, завтра здесь появится принц датский или германский…
– Но ты должна ждать меня, даже если сюда съедутся все принцы Европы.
– Почему ты решил, что должна ждать?
– Потому что обещала ждать меня.
– Разве я уже что-либо пообещала? Нет, если ты не очень долго будешь бродить где-то там, по Сицилии и Египту… – вновь величаво повела она своими пухлыми плечиками. – Я не стану торопиться выходить замуж. Тем более что мне еще слишком рано думать об этом.
– Ты ведь должна думать не о замужестве, а всего лишь обо мне.
– Не знаю, наш учитель Иларион поучает, что думать о замужестве следует только тогда, когда настанет время… замужества, а пока что следует постигать книжную мудрость и мудрость жизни[80].
Гаральд хотел что-то ответить, но в это время его окликнул своим густым басом конунг Гуннар. Оглянувшись, принц обратил внимание, что тот указывает острием своего кинжала на туго надутый парус, на север, где, в поднебесье, сгущались далекие тучки, и вновь на парус. Никаких объяснений эти знаки не требовали.
Еще утром капитаны судов жаловались на отсутствие ветра, точнее, он слегка повеивал, но оказался встречным, и предлагали не торопиться с отплытием. Конечно, идти надлежало за течением, но при отсутствии попутного ветра все равно пришлось бы с первых же часов похода налегать на весла. Теперь ветер был отличным, однако он долетал оттуда, откуда на город надвигались тучи, а значит, время терять было нельзя.
Как истинный предводитель норманнов, Гаральд и не собирался его терять, даже в беседе с несостоявшейся дамой сердца. Хотя и предчувствовал, что еще долго будет тосковать по этим излучавшим какой-то особый внутренний свет, затянутым зеленоватой поволокой глазам, по этому личику и изящным кудряшкам.
С аудиенцией император Михаил тянуть не стал. Принять наследного принца Норвегии он соизволил уже на следующий день после того, как норманнские суда вошли в бухту Золотой Рог.
– Ваш приказ выполнен, мой император: я привел к вам лучших воинов-норманнов, которые имелись у великого князя киевского, – напыщенно проговорил Визарий, стоя рядом с правителем на смотровой башне дворца.
Прежде чем ответить, Михаил с минуту наблюдал за тем, как у специально освобожденной для викингов пристани выстроилась, борт к борту, целая флотилия судов.
– Странно, что князь Ярослав решился отпустить Гаральда с его воинами. Что произошло? У русичей опустела казна?
