За ордена из царской казны платили тогда хорошие деньги. Отечество не забывало кровь своих героев. К примеру, за Георгия 4-й степени – 36 рублей в год. За Георгия 3-й степени – 60 рублей. Кавалер 1-й степени получил 120 рублей. Унтер-офицер имел прибавку к жалованью на треть за каждый крест, но не больше двойной суммы. Прибавочное жалованье сохранялось пожизненно после увольнения в отставку. Вдовы могли получать мужнины суммы в полном объёме ещё год после гибели кавалера или его смерти от полученных в бою ран. Кроме того, удостоенный Георгия 1-й степени вне очереди жаловался званием прапорщика – высшее звание, которое мог получить солдат, не заканчивая учебного заведения. Это были другие прапорщики, не те, из дворян, а потом из кухаркиных сыновей и простонародья, которые оканчивали Александровское, Алексеевское и иные привилегированные училища, а затем, когда массово потребовались на фронте командиры взводов и огневых расчётов, школы прапорщиков. Звание прапорщика за Георгиевский крест 1-й степени соответствовало званию старшины в Красной и Советской армиях. Звание прапорщика присваивалось и кавалерам 2-й степени при увольнении их в запас. Таким образом в русской армии осуществлялась гибкая кадровая политика. Уволенный в запас мог в любой момент пройти врачебную комиссию и при условии своего полного здоровья вернуть на свои плечи погоны прапорщика, а то и пойти учиться, чтобы получить офицерский чин и, таким образом, перейти в другое сословие.
Два Георгия – это, конечно, не полный бант. Но и не случайная медаль.
Многие будущие маршалы Великой Отечественной войны, командующие фронтами и объединениями имели солдатские кресты и медали «За храбрость» Первой мировой войны. Среди них Р. Я. Малиновский, К. К. Рокоссовский. А такие, как И. В. Тюленев, К. П. Трубников, С. М. Будённый и А. И. Ерёменко, были награждены крестами всех четырёх степеней. Полководцы Великой Отечественной вышли из героев Первой мировой.
В маршевом эскадроне Жукова приняли хорошо. Свой. Побывал в боях. Ранен. Грудь в крестах. Ко всему прочему грамотный, что по тем временам ценилось. Читает газеты и умно растолковывает прочитанное. Вспоминал: «Беседуя с солдатами, я понял, что они не горят желанием «нюхать порох», не хотят войны. У них были уже иные думы – не о присяге царю, а о земле, мире и о своих близких».
Это-то он понял давно, ещё в окопах. И не из газет, а воочию видя гибель товарищей, искалеченные их тела, понимая бессмыслицу некоторых атак и целых наступлений, которые только увеличивали потери и ничего более. Когда любая война затягивается, солдат устаёт и начинает тосковать о доме, о семье и мире.
Начались разговоры о забастовках в крупных городах, о рабочих стачках, о том, что кругом несправедливость и притеснение простого люда, что на разгон рабочих митингов и демонстраций правительство стягивает в города казачьи части и вместо того, чтобы честно драться с австрияками и германцами на фронте и делить общую солдатскую участь и судьбу, чубатые в тылу гоняют ногайками их отцов, братьев и сестёр. Началась шатость в войсках.
Вначале на молодого щеголеватого унтера солдаты посматривали с опаской. Но потом поняли – офицерам не донесёт.
Мало того что не доносил, а ещё и говорил, читая свежие газеты и летучие листки, которые разными неведомыми путями и сквозняками заносило в маршевый эскадрон, что «мир, землю, волю русскому народу могут дать только большевики и никто больше».
Разговоры разговорами, а в тылу, по всей стране в крупных городах, уже вскипали нешуточные дела. Явно назревало что-то. Что-то большое, чего раньше никогда не бывало. Как точно предвидел модный в то время в офицерской среде, интеллигентской её части, Александр Блок, «неслыханные перемены, невиданные мятежи»[7].
Февральские вихри не миновали и дальнего немногочисленного гарнизона в Лагерях. Как вспоминал Жуков, ранним утром 27 февраля 1917 года эскадрон был поднят по тревоге. Построились повзводно. Офицеры заметно нервничали. Они что-то знали, и это, ведомое только им, раздражало их, превращало их обычно лаконичные приказы и действия в непривычную суету. Драгуны недоумевали. Неизвестность угнетала.
Жуков, улучив момент, спросил командира взвода поручика Киевского:
– Ваше благородие, куда нас так, по тревоге?
– А вы как думаете? – ответил поручик вопросом на вопрос, не глядя в лицо своему подчинённому, как будто тот мог знать не меньше его.
– Солдаты, господин поручик, должны знать, куда их ведут, – настаивал на своём Жуков, в то время исполнявший обязанности помощника командира взвода. – Всем выдали боевые патроны. Волнуются.
– Патроны могут пригодиться, – снова уклончиво ответил взводный.
