Распадалась и 10-я кавалерийская дивизия. Генерал Келлер после отречения Николая II от царских обязанностей и управления страной присягать Временному правительству не стал. Его примеру последовали многие офицеры 3-го конного корпуса. Сколько мог, удерживал дивизии от разложения. Не принявших новую присягу Временное правительство начало отстранять от должностей. Какое-то время был не у дел. Потом, поддавшись на уговоры гетмана Скоропадского, возглавил его войска. Но это продолжалось недолго. Корпус тем временем был брошен и в нём хозяйничали все кому не лень.
«Кончилось тем, – вспоминал Жуков, – что в начале осени 1917 года некоторые подразделения перешли на сторону Петлюры.
Наш эскадрон, в состав которого входили главным образом москвичи и калужане, был распущен по домам солдатским эскадронным комитетом. Мы выдали солдатам справки, удостоверяющие увольнение со службы, и порекомендовали им захватить с собой карабины и боевые патроны. Как потом выяснилось, заградительный отряд в районе Харькова изъял оружие у большинства солдат. Мне несколько недель пришлось укрываться в Балаклее и селе Лагери, так как меня разыскивали офицеры, перешедшие на службу к украинским националистам».
Нечто подобное в эти же дни пережил фейерверкер-артиллерист и будущий Маршал Советского Союза Иван Конев, находившийся неподалёку, под Киевом, в составе артиллерийского дивизиона гвардейского кирасирского полка. «Полк категорически отказался украинизироваться, что по единому решению офицеров и кирасир было явно недопустимым для старого русского гвардейского полка». В одной из бесед с Константином Симоновым Конев рассказал, как гайдамаки разоружали их дивизион: «Я прятал шашку и наган под полушубком, мне за это здорово попало. Все командиры перешли на сторону гайдамаков. Наш дивизион был настроен революционно, многие поддерживали большевиков, поэтому Рада приняла решение дивизион расформировать и отправить на родину».
После «разоружения» дальнейшая судьба двух будущих маршалов весьма схожа: Конев отправился в родную деревню Лодейно под Великим Устюгом, а Жуков – в Стрелковку под Малоярославец. Военная карьера для них, в столь роковое время начавших её, закончилась, казалось, навсегда.
Все дороги в России лежат через Москву.
Жуков в мемуарах уточняет, что приехал в Москву 30 ноября 1917 года. Могилы солдат «двинцев», «кремлёвцев» и «самокатчиков» у кремлёвской стены уже осели и были засыпаны снегом. Москвичи потихоньку стали забывать о кровавой бойне, разыгравшейся здесь. Юнкеров и офицеров отпевали в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот при огромном стечении народа и похоронили на Братском кладбище в селе Всехсвятском (ныне район метро «Сокол»). Солдат хоронили уже по новому обряду. На похороны же юнкеров Александр Вертинский напишет песню и до конца жизни будет петь её в разных концах земли от Москвы до Шанхая.
В день похорон юнкеров – так, по всей вероятности, совпало – Первая мировая война для России закончилась. Чтобы плавно перейти в Гражданскую. День был ненастный, дождливый, холодный, слякотный.
Впоследствии, возможно, тот самый священник, в которого «женщина с искажённым лицом» швырнула обручальное кольцо, напишет в своих мемуарах: «Невиданная, трагическая картина. Я был потрясён… В надгробном слове я указал на злую иронию судьбы: молодёжь, которая домогалась политической свободы, так горячо и жертвенно за неё боролась, готова была даже на акты террора, – пала жертвой осуществившейся мечты…»[8]
Московские вокзалы были забиты солдатами. Многие тогда возвращались с фронта. Кто дезертиром, кто по решению солдатского комитета, кто через кордоны гайдамаков, кто как. «Декабрь 1917 и январь 1918 года, – продолжает Жуков, – я провёл в деревне у отца и матери и после отдыха решил вступить в ряды Красной армии».
Москва ко времени возвращения Жукова с фронта была уже большевистской.
Жуков первым делом наведался к Пилихиным. Новостей там было много. Самым радостным для Георгия было то, что Александр уже встал на ноги и вернулся домой. Братья обнялись и всю ночь потом не смыкали глаз, сидели, вспоминали, двигали друг к другу наполненные рюмки. Пили и за здравие, и за упокой.
Говорили о фронте, об офицерах, о петлюровцах и царе, о московских событиях, о бойне между юнкерами Александровского училища, кадетов и студентов с красногвардейскими отрядами. Александр нервничал, говорил о каких-то подробностях, суть которых Жуков не всегда понимал. Александр говорил, что столкновение спровоцировали эсеры, и называл имя полковника Рябцева.
Когда в державе всё так резко задвигалось и империя уже перестала быть империей, предусмотрительный и мудрый Михаил Артемьевич быстренько, без излишних вздохов и раздумий, ликвидировал своё дело и жил в кругу своей большой семьи тихо-мирно, как обычный московский обыватель среднего достатка. В его облике и образе жизни никак нельзя бы распознать вчерашнего богатого владельца скорняжной мастерской и магазина меховой одежды. Пристроил детей, кого выдал замуж, кого женил.
