Конечно же, и характер тоже. Пилихинская кровь. Но и уверенность в своих силах. Силы уже были, службу он знал хорошо. Дивизия выправлялась на глазах, и не выволочки он ждал от командующего округом. Пусть и не похвалы, но хотя бы дельных и конструктивных замечаний и советов. Ведь знал же Уборевич, прекрасно знал, в каких непростых проблемах увязла дивизия при передислокации из благоустроенного военного городка в чистое поле. Ведь сам же и затребовал в наркомат срочную замену командира. Возможно и другое: Жуков чувствовал поддержку и покровительство Будённого, а Семёну Михайловичу, как известно, было всегда два шага до кабинета Ворошилова. И совсем не исключено, что после инспекции командующего расстроенный Жуков позвонил Будённому и в ходе консультаций получил от него некий совет. А Уборевич почувствовал в Жукове командира будённовско-ворошиловской закваски – чужого – и был разочарован в нём как в командире, не видел в нём перспективы.
В мемуарах этот временный разлад с Уборевичем маршал изложил как недоразумение, которое вскоре исчерпало себя благодаря настойчивости одного и благородству другого. Но как бы не так…
Читая «Воспоминания и размышления», вникая в оценки тех или иных её героев и действующих лиц, надо прежде всего понимать то, в какое время все эти оценки даны. В том числе и то, что акценты расставлены задним числом. Когда Жуков писал свои мемуары, о расстрелянных в эпоху «большого террора» Тухачевском и Уборевиче плохо почти не говорили. Особенно в генеральско-маршальской среде. Не принято было. Поощрялось это и кураторами из Главного политуправления. А уж эти зорко следили за настроениями и в офицерской среде, и в маршальско-генеральской.
«Помирили» Уборевича и Жукова манёвры Белорусского военного округа, проведённые в 1936 году.
Итак, телеграмма с категоричным «…я не хочу служить с Вами…» ушла. Жуков, успокоившись, что ничего уже невозможно поправить, ждал ответа. Как всегда в подобных случаях, загрузил себя работой, чтобы ни о чём, кроме работы, не думать. Возможно, именно эта телеграмма спасёт Жукова во время «большого террора», когда «кровавые псы» Ягоды и Ежова будут рыть землю, выхватывая справа и слева тех из военачальников, кто связан с обречёнными и пользовался их покровительством и поддержкой.
Через два дня Уборевич позвонил Жукову:
– Интересную телеграмму я от вас получил.
Жуков был готов к этому разговору.
– Вы что же, недовольны выговором? – спросил Уборевич; голос его был ровным, спокойным, похоже, он не импровизировал и подготовился к разговору с ершистым комдивом.
– Недоволен, товарищ командующий. – Жуков тоже старался держать себя в руках. – Недоволен потому, что выговор не заслужен мною, а значит, несправедлив.
– Значит, вы считаете, что я несправедлив?
– Да, я так считаю. Иначе не отправил бы вам телеграмму.
– И настаиваете на том, чтобы откомандировать вас?
Диалог перерастал в схватку. В сабельный бой. Когда из дела выйти уже нельзя – тут же получишь удар. А значит, надо стоять до конца.
– Да, настаиваю, – с прежним хладнокровием ответил он.
– Подождите с этим, – после паузы и тем же спокойным, заранее продуманным тоном сказал Уборевич. – Через две недели у меня будет очередная инспекторская поездка в ваши края, и мы переговорим. – И вдруг спросил: – А вы, должно быть, и рапорт уже приготовили?
– Да, приготовил.
– Можете подождать с рапортом до нашей встречи?
– Могу.
– Ну, так подождите.
Встреча состоялась ровно через две недели. И Уборевич сказал Жукову:
– Я проверил материалы, на основании которых вам вынесено взыскание, и пришёл к выводу, что оно действительно несправедливо. Продолжайте служить. Будем считать вопрос исчерпанным.
Но Жукову, не имевшему в личном деле ни одного взыскания по службе – семейные дела не в счёт! – этого было мало.
– В таком случае, товарищ командующий, выговор могу считать снятым? – спросил он.
– Разумеется, раз я сказал, что он несправедлив.
Впоследствии о своих взаимоотношениях с Уборевичем маршал рассказывал Константину Симонову: «Я чувствовал, что он работает надо мной. Он присматривался ко мне, давал мне разные задания, вытаскивал меня на доклады. Потом поручил мне на сборе в штабе округа сделать доклад о действиях французской конницы во время сражения на реке По в Первую мировую войну».
Если допустить, что заговор военных всё же был, то признание Жукова в том, что Уборевич (один из лидеров заговора) «работает над ним», звучит двусмысленно. Возможно, так оно и было, но Жуков попросту не подошёл для заговора, не вписывался в круг заговорщиков. Ведь если разобраться, кем он был в действительности: молодой, но ярый служака из бывших унтеров, политикой интересовался мало и был ею доволен, курс партии считал правильным, в разговорах на сомнительные темы, которые были довольно широко распространены тогда среди достаточно информированного командного состава, не участвовал, к тому же пользовался покровительством старых кавалеристов.
