Перетащили 21 тысячу. Только кое-что из вторых эшелонов ещё осталось на том берегу. Перетащили дивизию и организовали двойную противотанковую оборону – пассивную и активную. Во-первых, как только их пехотинцы выходили на этот берег, так сейчас же зарывались в свои круглые противотанковые ямы, вы их помните. А во-вторых, перетащили с собой всю свою противотанковую артиллерию, свыше ста орудий. Создавалась угроза, что они сомнут наши части на этом берегу и принудят нас оставить плацдарм там, за Халхин-Голом. А на него, на этот плацдарм, у нас была вся надежда. Думая о будущем, нельзя было этого допустить. Я принял решение атаковать японцев танковой бригадой Яковлева. Знал, что без поддержки пехоты она понесёт тяжёлые потери, но мы сознательно шли на это.
Бригада была сильная, около 200 машин. Она развернулась и пошла. Понесла очень большие потери от огня японской артиллерии, но, повторяю, мы к этому были готовы. Половину личного состава бригада потеряла убитыми и ранеными и половину машин, даже больше. Но мы шли на это. Ещё большие потери понесли бронебригады, которые поддерживали атаку. Танки горели на моих глазах. На одном из участков развернулось 36 танков, и вскоре 24 из них уже горело. Но зато мы раздавили японскую дивизию. Стёрли.
Когда всё это начиналось, я был в Тамцак-Булаке. Мне туда сообщили, что японцы переправились. Я сразу позвонил на Хамар-Дабу и отдал распоряжение: «Танковой бригаде Яковлева идти в бой». Им ещё оставалось пройти 60 или 70 километров, и они прошли их прямиком по степи и вступили в бой.
А когда вначале создалось тяжёлое положение, когда японцы вышли на этот берег реки у Баин-Цагана, Кулик потребовал снять с того, я оставшегося у нас там плацдарма артиллерию – пропадёт, мол, артиллерия! Я ему отвечаю: если так, давайте снимать с плацдарма всё, давайте и пехоту снимать. Я пехоту не оставлю там без артиллерии. Артиллерия – костяк обороны, что же – пехота будет пропадать там одна? Тогда давайте снимать всё.
В общем, не подчинился, отказался выполнять это приказание и донёс в Москву свою точку зрения, что считаю нецелесообразным отводить с плацдарма артиллерию. И эта точка зрения одержала верх»[58].
Танковая атака у Баин-Цагана, проведённая во многом «против правил», была, конечно же, риском. Но все риски Жуков мгновенно просчитал, принимая такое решение: японцы, имея плотную противотанковую оборону и хорошо пристрелянную местность, конечно же, успеют уничтожить какое-то количество танков, пожгут многие экипажи комбрига Яковлева, и это станет большой потерей, даже в масштабах армейской группы, более того, если что-то в ходе боевых действий пойдёт не так, именно эту кровавую атаку танками на неподавленную противотанковую оборону и поставят ему в вину как недопустимую ошибку и, возможно даже, как вредительство. Но все сомнения накрывала надежда, быстро перерастающая в уверенность – яковлевцы не дрогнут, их БТ-5, лёгкие и маневренные, как казачьи эскадроны, успеют добраться до японских позиций раньше, чем те окончательно уверуют в сокрушительную силу своего противотанкового огня. Что и произошло. Перед Жуковым в пустыне Номонган стояла чрезвычайно сложная задача – быть осторожным (чтобы выжить, в том числе и среди своих) и одновременно смелым и решительным (чтобы победить).
Спустя годы он так оценивал своё тогдашнее положение и внутреннее состояние: «Первое тяжёлое переживание в моей жизни было связано с 37-м и 38-м годами. На меня готовились соответствующие документы, видимо, их было уже достаточно, уже кто-то где-то бегал с портфелем, в котором они лежали. В общем дело шло к тому, что я мог кончить тем же, чем тогда кончали многие другие. И вот после всего этого – вдруг вызов и приказание ехать на Халхин-Гол. Я поехал туда с радостью. А после завершения операции испытал большое удовлетворение. Не только потому, что была удачно проведена операция, которую я до сих пор люблю, но и потому, что я своими действиями там как бы оправдался, как бы отбросил от себя все те наветы и обвинения, которые скапливались против меня в предыдущие годы и о которых я частично знал, а частично догадывался. Я бы рад всему: нашему успеху, новому воинскому званию, получению звания Героя Советского Союза. Всё это подтверждало, что я сделал то, чего от меня ожидали, а то, в чём меня раньше пытались обвинить, стало наглядной неправдой».
Было нелегко. И непросто. Приходилось схватываться и с начальством. А это особенно опасно. В беседе с Константином Симоновым о Халхин-Голе Жуков рассказал о стычке со Штерном, задача которого состояла в обеспечении армейского тыла. И лишь в случае расширения военных действий армейская группа Жукова переходила в прямое подчинение штаба фронта.
Командарм 1-го ранга Г. И. Кулик. 1939 г.
[Из открытых источников]
