Из донесения в Политуправление РККА от 16 июля 1939 года: «В прибывшей 82 сд отмечены случаи крайней недисциплинированности и преступности. Нет касок, шанцевого инструмента, без гранат, винтовочные патроны выданы без обойм, револьверы выданы без кобуры… Личный состав исключительно засорён и никем не изучен, особенно засорённым оказался авангардный полк, где был майор Степанов, военком Мусин. Оба сейчас убиты. Этот полк в первый день поддался провокационным действиям и позорно бросил огневые позиции, перед этим предательством пытались перестрелять комполитсостав полка бывшие бойцы этого полка Ошурков и Воронков. 12.07 демонстративно арестовали командира пулемётной роты Потапова и на глазах бойцов расстреляли, командир батальона этого полка Герман лично спровоцировал свой батальон на отступление, все они преданы расстрелу. Для прекращения паники были брошены все работники политуправления РККА, находившиеся в это время на КП…» И далее: «В этом полку зафиксированы сотни случаев самострелов руки…»[60]
Сотни! А это означает, что умышленное членовредительство с целью уклонения от боя в дивизии, присланной Штерном в качестве усиления 1-й армейской группы, становилось явлением массовым и угрожало полным разложением частей, вступивших в боестолкновения с японцами.
Можно себе представить состояние Жукова, когда ему донесли, что полк, державший оборону в центре построения фронта по линии реки Халхин-Гол, трусливо бросил свои позиции, смят наступающими японцами и в беспорядке бежит, что на его плечах японская пехота потоком беспрепятственно обтекает оголённые фланги нашей обороны и угрожает не только плацдармам на том берегу реки, но и всей армейской группе…
Вот тогда-то и состоялась отчаянная и против всех правил, вынужденная контратака бригады лёгких танков. Впоследствии и Кулик, и Штерн упрекали Жукова в неосмотрительности, в том, что не прикрыл танковую атаку пехотой, что действовал в организации и проведении той атаки не по уставу. Действительно, не прикрыл. Прикрыть атаку танков комбрига Яковлева было нечем и некем, стрелковый полк разбежался. Так что правы кураторы – не по уставу. Танковая атака была импровизацией, вынужденным риском ради спасения всего фронта на Халхин-Голе, оплачена она и десятками танковых экипажей, сгоревших в своих машинах. Но не возьми тогда, в те кромешные минуты, ответственность на себя, потери могли оказаться гораздо большими. Конечно, захлебнись тогда атака бригады Яковлева, не доберись она до японских позиций и не разделай оборону японской дивизии, импровизацию Жукова могли бы квалифицировать как воинское преступление – намеренно вывел резервную танковую часть под огонь противотанковых средств противника…
Наводить порядок в дрогнувших частях пришлось командующему. Мягкие средства и полумеры здесь, разумеется, не годились.
А вот каким увидел Жукова Константин Симонов в Монголии: «Штаб помещался по-прежнему всё на той же Хамар-Дабе. Блиндаж у Жукова был новый, видимо только вчера или позавчера срубленный из свежих брёвен, очень чистый и добротно сделанный, с коридорчиком, занавеской и, кажется, даже с кроватью вместо нар.
Жуков сидел в углу за небольшим, похожим на канцелярский, столом. Он, должно быть, только что вернулся из бани: порозовевший, распаренный, без гимнастёрки, в заправленной в бриджи жёлтой байковой рубашке. Его широченная грудь распирала рубашку, и, будучи человеком невысокого роста, сидя, он казался очень широким и большим»[61].
«В моих записках о Халхин-Голе, – впоследствии, готовя к изданию свои фронтовые блокноты, писал Константин Симонов, – сохранилась такая запись: «…я сидел в одной из штабных палаток и разговаривал с командирами-кавалеристами. Один из них – полковник, служивший с Жуковым чуть ли не с Конармии, – убеждённо и резко говорил, что весь план окружения японцев – это план Жукова, что Жуков его сам составил и предложил, а Штерн не имел к этому плану никакого отношения, что Жуков талант, а Штерн ничего особенного из себя не представляет и что это именно так, потому что – он это точно знает – никто, кроме Жукова, не имел отношения к этому плану».
Константин Симонов всегда убедителен и точен. И того полковника-кавалериста, сослуживца Жукова, конечно же, не выдумал на роль третейского судьи.
О Халхин-Голе, совершенно не касаясь спора об авторстве плана разгрома 6-й японской армии, Жуков спустя годы говорил: «Думаю, что с их стороны это была серьёзная разведка боем. Серьёзное прощупывание. Японцам было важно тогда прощупать, в состоянии ли мы с ними воевать. И исход боёв на Халхин-Голе впоследствии определил их более или менее сдержанное поведение в начале нашей войны с немцами. Но если бы на Халхин-Голе их дела пошли удачно, они бы развернули дальнейшее наступление. В их далеко идущие планы входил захват восточной части Монголии и выход к Байкалу и к Чите, к тоннелям, на перехват Сибирской магистрали».
