Когда доехали до бара, Ванька так и не решился, что делать с Саф. Он понимал, что она может позвонить и спросить. Тогда ответить придется, но ей тоже было комфортнее спрятаться за виртуальными буквами, нежели слышать голос. Так он и решил: понадобится — позвонит. Он в курсе, что Алексея Уля получила, что все у нее прекрасно. А теперь черная полоса на стороне Ваньки. Он тоже имеет право на сомнения и нежелание ее видеть.
Отец не стал медлить: едва переступив порог, направился к барной стойке. Ванька не обрадовался выбору. Это место всегда казалась ему пристанищем убитых горем или ищущих компанию. Но вот уже второй раз за день он сидел лицом к лицу с барменом, заказывал ром и не относил себя ни к первой, ни ко второй категории.
— Это кто тебя так? — решил, наконец, спросить отец, указывая на фингал.
— Новийский.
Брови Гордеева-старшего взлетели вверх.
— Не ожидал, что он способен запачкать руки.
— Ну я, вроде как, с его женой переспал, — фыркнул Ванька.
— Так значит он еще и безнаказанным ушел? — нахально усмехнулся отец. — Откуда ты такой у меня взялся? Кстати, сам хоть ему врезал, когда пришел из армии? — издевательство поинтересовался. — Он же у тебя девчонку увел.
— Между нами все было кончено.
— Как я понял из разговора с Сафроновой, между ними было кончено не меньше. Но хочешь ходить разукрашенным — пожалуйста. Или тебя за подбитые глаза девчонки жалеют? Хотя, о чем это я? К тебе в любом случае очередь из жалеющих,
— хмыкнул и опустошил стакан.
Ванька свой тоже прикончил и подумал, что своеобразная правда в словах отца присутствует.
— Он любит ее, — будто в свое оправдание, пробормотал Иван.
— А ты? — хмыкнул отец. — Дождался новости о разводе и тут же взял быка за рога.
В этот момент телефон, наконец, зазвонил. Саф все-таки не выдержала и решилась на разговор. Голос звучал напряженно, и она явно нервничала, но не стала рассказывать по телефону, настояв на личной встрече. Это Ваньке неожиданно понравилось, и, посмотрев на не первый стаканчик рома, он пришел к выводу, что можно и поговорить. Назвал адрес бара. Пусть приезжает.
— Сколько тебе осталось? — обратился он к отцу, едва отключив телефон.
— Врачи дают полгода. — Хмыкнул и добавил: — Но уже давно. Предпочитаю думать, что живу на одном лишь ослином упрямстве.
В этом не было сомнений. Более твердолобого и невыносимого человека, нежели отец, Иван не встречал за всю свою жизнь. Тем не менее сомневался, что опухоль будет долго подчиняться несгибаемой воле Николая Гордеева. Больше походило на то, что отец храбрится.
— Рядом хоть кто-то есть? Или всех распугал?
Тот лишь фыркнул и отпил из стакана. Ванька достаточно знал отца, чтобы понять ответ: нет. Или одна Катерина. Не будут же, в конце концов, двадцатилетние бестолковые дурочки, к коим у Гордеева-старшего слабость, помогать ему с реабилитацией после химии. Ванька медленно перевел взгляд на волосы отца. Это был явно не парик.
— Ты лечился? — заподозрил неладное Ванька.
— Мне не на кого оставить компанию, — легко ответил отец.
Это стало ударом ниже пояса.
— Ты, вообще, нормальный? — рявкнул он так, что вокруг все смолкли.
— А чего, собственно, ради? — насмешливо спросил Гордеев-старший. — Профукать за время реабилитации дело своей жизни, а потом усесться на диван в пустом доме и радоваться парочке дополнительных месяцев? Нет, Иван, я отказался от лечения сразу, не став даже думать.
Действительно, глупо было предположить, что Николай Гордеев решится оставить компанию хоть на одну гребаную минуту. Зато сына семь лет не видел, и будто так и надо!
— Почему ты мне ничего не сказал? Почему? — потребовал Ванька, вскочив со стула и наклоняясь к своему старику.
— Ты сам отказался от этого права, — ответил отец.
Месть? Он ударил ладонями по столешнице и оттолкнулся. Внутри нарастало раздражение, не находившее выхода.
— Но это другое. Твоя жизнь чуть серьезнее, чем какие-то неудовлетворенные амбиции! — попытался он вразумить отца.
— Не для меня. Мы все разные, сын, — спокойно ответил Гордеев-старший, глядя куда-то вдаль. — Для тебя первостепенное значение имеет некая эфемерная честь, очертания которой так зыбки и размыты. Для меня — «ГорЭншуранс», в который вложены нечеловеческие усилия. Новийскому необходимо признание, чтобы все его слушали и внимали. У Саф на первом месте благополучие семьи. А ее непутевой сестрице важнее чувства. Мы разные, все мы делаем сознательный выбор исходя из наших убеждений. Что толку нас в этом винить? Наивысшая форма привязанности — принятие человека таким, какой он есть. Без переделок. Я на сий подвиг неспособен, но готов это признать и жить дальше. Или умереть, так и не отступившись от принципов. Как поступать тебе — решай сам.
— И то верно: мы такие, какие есть. На сегодня мое благородство исчерпано, — пробормотал Ванька и врезал отцу.
