— Да, мы уже проверяли. Бабушка — в 74-м или 5-м, не помню точно, сам я этих документов не видел — в возрасте 100 лет; родители — оба год назад, обоим было 78. Естественная смерть, никаких подозрений. Хоть насчёт этого можете быть спокойны.
— А ведь Захар что-то подозревал, чувствовал неладное! И я eщё отвечала: нельзя во всём видеть какие-то шпионские тайны… И что он должен был думать… Ой, да! А этот… Он же до сих пор — где-то у вас в психбольнице? Так… на самом деле? И вы теперь станете выяснять, кто он такой?
— Ах, вот что… — вспомнил Ромбов. — Эту подробность я специально приберёг к концу нашего разговора. Он не в психбольнице, он в морге…
— А… что он там делает? — совсем растерялась Мария Павловна.
— Что и все покойники. Да, такой сегодня день: как говорится, всё на кучу… Санитары недосмотрели — повесился. Я сам прямо перед встречей с вами узнал. Так что и допрашивать некого…
(«Нет, это не обрыв! — поспешно предупредил Вин Барг в «мгновение серой мглы». — Сейчас будет дальше!»)
…— А насчёт 30-х годов, — начал Ромбов (после выпавшего из записи момента разговора). — Так тут я вам скажу: впечатление — будто некоторые люди, узнав всё это в 56-м, так от удивления с отвисшей челюстью и остались! И не добьёшься толком: было или не было? И — где были сами, что знали об этом тогда? Зато исподтишка, в семейном кругу — травят душу детям, внукам…
— Ну, я в 37-м только родилась, — ответила Мария Павловна. — И сама помнить не могу…
— А я в 57-м, — ответил Ромбов. — Между прочим, как раз 4 октября. А Захар — в 67-м, а ваш младший — в 71-м… И сколько же ещё лет, скольким поколениям — кто-то будет давить на совесть тем, при чём они даже не присутствовали?..
(«И всё же, где узел? Тот, прежний? Что, начиная откуда — пошло не так?»)
…— 4 октября 57-го, — повторила Мария Павловна. — Захар несколько paз называл мне эту дату, а я так и не собралась спросить: что тогда было?
— Запуск первого спутника, — объяснил Ромбов. — Как раз это вы не знаете… А я не понимаю — как ни горько мне говорить вам это сейчас: откуда у некоторых людей такая особенность исторической памяти: помнить в основном мрачное, плохое, потаённое, то, что не сумели объяснить историки? И непременно — как обвинение кому-то… Хотя кому же это — в нынешнем, современном мире? Ну, были войны, голод, нарушения социалистической законности — но за что тут ответственны мы с вами? Какой такой вины мы соучастники? И что имеют в виду люди подобного сорта — когда, буквально шипя и брызгая слюной, заявляют: мол, «в газетах пишут, будто у нас все идеально»? Кто и о чём не даёт им высказаться, кто скрывает какие недостатки? Как будто мы тут сами не видим несовершенства законов — и не знаем преступников, которые, «отсидев», нисколько не стали лучше? А, с другой стороны — бываем вынуждены просить психиатров диагностировать ответный удар в драке как то же временное помрачение сознания, чтобы не ломать человеку жизнь? И нас иногда поражает тупость суда, особенно в отношении подростков… И даже в газетах пишут самое разное — представьте, вплоть до намёков: не лучше ли моральные вопросы снова отдать попам, если уж комсомол тонет в бумажных помоях, а партийные кадры только и выбивают где-то то доски, то шифер, го цемент? Пусть не дословно — но такой смысл… Где же «всё идеально»? О чём это они? Об этих гаремах? У нас, что, реальных проблем нет?
— Ну, я уж не знаю, — призналась Мария Павловна. — Действительно: слушала и верила, но как задумалась теперь…
(«Да, «наша» версия, — подумал Кламонтов. — Без этих гаремов, безо всей этой дикости! Такого и не подозревали… Где же всё сломалось?»
«А как тех тянет выкричаться о «своей» версии, — ответил Мерционов. — «Самиздат», «тамиздат», «андеграунд» — а идеи самые убогие: достижения, мол, ничто, а недостатки — всё! Хотя — а где их вклад? В недостатках — есть, а в достижениях?..»)
…— И будто со мной самим не случалось такое, что я просто не могу видеть во всех без исключения ветеранах войны святых! — вдруг признался Ромбов. — Был ещё моложе Захара, всего 14… И вот представьте: схватили по доносу какого-то человека с орденскими планками прямо на улице — он будто бы видел, как я разбил какое-то стекло — и потащили в милицию, а уж там он стал наговаривать на меня всякое: какие-то драки, кражи, грабежи, наконец дошёл и до убийства — и только тут все поняли, что он попросту бредит! Но вы представьте моё состояние до того — тогда, в 14 лет! — пока они всё это записывали с его слов, а я видел, что ему больше, верят, чем мне, и всё думал: как такое возможно у нас, в советской милиции?..
(«Вот оно что! — поражённо понял Мерционов. — Но… просто совпадение, или…»
«Со мной, или с Лартаяу? — не понял Ареев. — Или… с обоими?»)
