— …И сейчас те сотрудники милиции ещё не на пенсии, работают, — продолжал Ромбов. — И мне очень трудно поддерживать с ними чисто деловые отношения — мешает память о том случае! Такая душевная травма в этом возрасте — на многие годы… И насчёт «пострадавших от репрессий» я вам тоже могу рассказать — ну пусть не лично пострадавших, но полагающих себя их наследниками… Я в 18 лет попал служить в стройбат — а он чуть не наполовину состоял из кавказских уголовников, их там боялись даже некоторые офицеры. Наверно, тоже смелые только с 14-летними — в армии подобной дряни, я потом понял, хватает. Вот и пришлось убедиться, как некоторые понимают дружбу народов… Смотрели на остальных — буквально как на низшую расу; не скрываясь, ходили с ножами за пазухой; то одного, то другого унижали по-всякому — и всё приставали с какими-то якобы фактами истории то 19-го века, то сталинских времён, которые никто там не знал! Но наконец один солдат — кажется, из Ленинградской области — вспомнил по рассказам родителей, как в 42-м году местные националисты где-то на Кавказе расстреляли тысячи эвакуированных — и что началось… Те стали угрожать всех нас перерезать, мы тоже чуть не подняли самое настоящее восстание — и против них, и против начальства, которое всё это терпит — на свой страх и риск обратились к eщё более вышестоящему, хотя формально не имели права… Был большой скандал, переформирование части, их всех от нас убрали уж не знаю куда, некоторых офицеров — тоже… И больше ничего чрезвычайного до самого конца службы не было. Но иногда вспоминаю, и думаю: что это за люди, откуда они в нашем обществе? Ну, были выселения целых народов — что ни один человек в здравом уме теперь не одобрит! — но кто виноват? Неужели солдаты 57-го года рождения, и 75-го — призыва? И факт расстрела эвакуированных — тоже факт, никуда не денешься! А уж чтобы в нашей, советской воинской части — самый настоящий расизм… Об этом, что ли, умалчивают газеты? А если уж писать о репрессиях — то наверно, надо бы: и о том расстреле, и о сотрудничестве националистов с гитлеровцами, и об этом стройбате? Если правду — так всю, а не только какая выгодна?
— А такого я и не слышала, — призналась Мария Павловна.
— А как — и тот, первый случай настиг меня спустя годы? — продолжал Ромбов. — Знаете: нас, сотрудников правоохранительных органов, иногда приглашают в школы для бесед с детьми? Вот наше начальство однажды и решило, чтобы такую беседу провёл я — всё-таки ближе по возрасту. А в другом, параллельном классе — была намечена встреча с ветераном войны… И представьте: выхожу я потом в окружении школьников из класса, а из соседней двери, в таком же окружении — он! Тот самый «ветеран»! И видно, тоже узнал меня, испугался, прямо вжался в стену — а что сказать, не знает! А мне что делать? Не мог же я оставить детей в заблуждении! И вообще, знаете: увидел его — и что-то во мне будто перевернулось… И спросил сперва детей из того класса: произвело на вас впечатление то, что он говорил? Они отвечают: да, произвело. Тогда я им: а вы знаете, как он сам когда-то едва не поломал жизнь другого человека, на тот момент — вашего ровесника? И стал рассказывать им всё как было. А там подошли и учителя, стали слушать; и из других классов — тоже… В общем, вся школа была в шоке — и наше начальство осталось не очень довольно тем, как все получилось… Но главное — сам он не успел исчезнуть оттуда, с ним стали разбираться — и оказалось: вообще никакой не ветеран! В войну, видите ли, «сидел», как самый обыкновенный вор — так что какие там особые «репрессии»… Но вот они потом примазываются к нашей истории, добывают себе ветеранские удостоверения, пролезают в партию — и, сами дурно воспитывая своих детей, лезут им в душу с войной и голодом! А в своём кругу — «обиженные на Советскую власть»: мала зарплата, не очень высока должность, на работе их не ценят, те же дети емком самостоятельны, и так далее! Хотя — за что им, собственно, платить больше? — не смог сдержать возмущения Ромбов. — А на директорскую ответственность за зарплату уборщицы — сами не пойдут! Но вот заметьте: попробуй даже случайно скажи при них, что такой-то партийный руководитель или директор завода живёт там-то, дети у него учатся в таком-то вузе, машина такой-то марки — и сразу реакция: караул, идеалы попраны! — сам не ожидая, добавил он едва пришедшее на ум. — Хотя позвольте: в чём тогда идеал? Руководить может только бесплотный дух, не имеющий никаких земных потребностей? Или — нищий, юродивый, если на то пошло? А образование, должность, достаток — обязательно что-то нечестное? Рабочий, сын рабочего, или офицер, сын офицера — это нормально; а врач, сын врача, или преподаватель вуза, сын преподавателя — кощунство? Но почему? У нас, что, не все профессии одинаково почётны? Или — кем, по мнению поборников такой «социальной справедливости», должны быть дети у родителей с высшим образованием?
— И тут я как-то особенно не думала, — призналась Мария Павловна. — Но вот… есть такое: будто мы свою судьбу чуть ли не украли у кого-то…
