В этом прозрении их опередил пост-христианин Бердяев. А до него о том же толковали милетцы Фалес и Гераклит, досократики Анаксагор, Анаксимандр и Анаксимен. А еще раньше – Будда и одичалые потомки Адама. Есть юроды во Христе и юроды себя ради; клиника чужда безумию Креста. Лишь через Образ и Дух, творящие жизнь, можно получить реальное представление о мире. Так в Лике и Имени связаны природа творчества и тема вечности. Так сопрягаются культурно-исторический и литургийно-онтический хронотопы. Их связь тонирует вектор и напряжение смыслов.
Выбор цели, способ восприятия задают смысл жизни, образ мира, нами творимый. Философский экскурс и понадобился для обозначения границ, в которых живут поэты.
Наша культура в силу ее христоцентризма, укорененности во Христе всегда обращена к проклятым вопросам времени, но еще более – к последним вопросам бытия: его смысла, посмертия души, ее спасения. Экзистенциальная забота, тревожный покой субботы, погружения души в плоть мира, попечение о едином на потребу не покидает нас и в момент духовной услады. Не живя лишь настоящим и былым, душа живится памятью будущего, образом горнего мира, Преданием. В ее прозрениях сквозит пророческая неотмирность. Трезвение, различение духов (от кого они?) в ней сплетены с дерзанием, образуя причудливую амальгаму архаики и модерна, сопряжение полюсов. Высокий порыв миражей поэзии выявил ее жизнестойкость в борении с бытом. Она чужое обращает в свое, придавая всему неповторимый тонус. Так в подражании Христу зрели иные формы культуры.
Ключевую тему смерти и нетления наша классика через Ломоносова и Державина усвоила из древности, решая ее средствами культуры и культа, соотнося сферы души и Духа. Потому есть резон оценить ее поэтический антропокосмизм.
Тютчев – наследник архаики по родству тем и форм (как их понял Тынянов), по мироощущению и системе средств. Чувство грандиозности мира задает крупные формы, а его единство требует выразительности, теплоты символа2. И неясно, музыка ли сфер исцеляет строй души, или ее драма тонирует гармонию мира. А может, они противостоят друг другу, как нам порой кажется? Но не поэтизация ли это разлада, одолим ли диссонанс, если искус лежит в основе образа?!
Уже в призвании скрыт вызов, требующий ответа. И где опасное, там и спасение (Гельдерлин), ведь они истоково едины. Это присуще аскезе и поэзии. Но аскеза есть творение себя, личности, тогда как поэзия – творение форм; при подобии, родстве они различны: поэзия – сестра земная религии небесной (Жуковский). Поэт творит мечту, реализуя иллюзию (сновидцем быть рожден поэт, – заметил Ницше), аскет обживает сферу Духа. Отсюда сквозная тема поэтического сна жизни, близкого сну смерти.
Творчество противостоит смешению, сродни созидательному (а не гибельному) разделению. Поэзии близка имитация, стилизация («Но, может быть, поэзия сама – одна великолепная цитата…», Ахматова), нам внятны «чужих певцов блуждающие сны» (О. Мандельштам, он же призывал: «Вечные сны, как образчики крови, Переливай из стакана в стакан…»). Поэт заклинает пустоту, как Адам наполнял мир именами-логосами, образами-деяниями вещей и явлений («Слова поэта суть уже его дела», – передал Гоголь мысль Пушкина, призывавшего: «Глаголом жги сердца людей»). Злое же слово испепеляет мир.
По Вяч. Иванову, дело поэта не откровение истин, а творение форм. Форма преображающе активна, образ задан интуицией, интенцией, вектором творящей воли. Лик не равен образу, подобию! Дело Бога (творение мира, выделение элементов из хаоса, диффузии; Бог с санскрита означает разделяющий, наделяющий, дарящий, Даятель) противоположно розни от Сатаны (по-семитски – чужак, враг). Но есть ли резон космос, лад противопоставлять праху, скучным песням земли? И хор ангельских ликов вторит Творцу, нашей воли не отменяя. И разлад, тлен не вечен. Это и показывает творение форм, таящее касание мирам иным. Лад не только хрупок, но вечно волящ.
Следует отличать поэзию от миротворения, творение образа и подобия от Первотворения, теоморфию от антропоморфии. Вопрос скрыт в природе образа, от кого он и чему подчинен: усладе или спасению.
Наша риторско-одическая, ораторская традиция свое начало берет в барокко.
