И если барокко на Западе имеет античные корни, то в России ему ближе библейско-псалмодическая почва, ставшая очищающим фильтром, задерживающим влияние ренессансного и эллинского гностицизма. При общности гимнического начала это различие знаковое, подобно героике стоицизма и самоотвержению Христа. В одном случае доминирует Рок; в другом – преодоление его подвигом вольной жертвы. Творчество есть аскеза послушания, подражания, «цель творчества – самоотдача». Здесь различие Драмы Иисуса и трагедии Диониса, бога страстей, стихий. Их различие задает национальный тонос, близкий Духу Церкви, роднящей поэтов. Есть в них и различие поэтических форм. Наиболее ярко это проступает в образе металла, знака вечности. Всем памятно державинское, отлитое, как в бронзе:
Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает,
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет – и к гробу приближает. – «На смерть кн. Мещерского» (1779).
С этим перекликаются его поздние строки:
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы. – «Река времен…», 6 июля 1816.
Очевидно, что оду и предсмертный монолог объединяет тема неодолимости смерти, обреченности, решаемая в обоих случаях через образ «металла». В «Реке времен» появляется тема творчества, «лиры и трубы», противостоящих распаду (у древних «жизнь коротка, искусство вечно»), но бессильных перед ним. В первом произведении борение и не предполагается в силу изначальной его бесплодности.
Античная дилемма поэзии и жизни оборачивается их поражением перед Роком.
Автор отчетливо выражает интенцию стоицизма с его героическим культом мужественного достоинства перед безликой судьбой. Потому христианин-«романтик Жуковский в жажде (вслед за Шеллингом) утвердиться над Ничто заявит: «Жизнь и Поэзия – одно» («Я музу юную, бывало…»), понимая условность их «отрицательного» тождества (романтизм и Просвещение не в силах вырваться из пут гностики; жизнеподобие образа, природосообразие культуры – ловушка Ренессанса для творца, в модерне обращающаяся тиранией эстетики, мертвой идеи, фантома над живой жизнью).
Откуда же и зачем у Державина, жизнелюбца и стоика во Христе (в 1814 году он пишет оду «Христос», евангельский извод гениальной оды «Бог»), взялся «металл» в «глаголе времен», голосе вечности? Конечно, это бой часов. Но образ металла встречаем и в иных стихах; причем металл музыкального инструмента противостоит металлу-символу времени-вечности. И почему «лира и труба» (струны из металла), а не глиняная дудочка, тростниковая свирель или берестяной рожок? Ведь в них ярче выражен момент обреченности. Но элемент идиллии, пасторали чужд поэту вечной темы; они ему дороги в антологической лирике (песнях). Глина, тростник, дерево имеют природный исток, сродни бедной душе. Он же педалирует не аспект хрупкости души, а грозной необоримости времени; изображает связь человека и вечности не в сентиментальном, а в величаво трагическом ключе. Ему важен эффект назидания, научения Страху Божию (началу премудрости), а не бесплодное взывание к жалости. Думается, этим объясняется выбор материала: металл – сотворенный человеком-ремесленником, искусственный материал. В знаке прочности есть элемент вторичности, суррогатной долговечности.
Вместе с тем (при причастности творчеству-ремеслу или вследствие ее) ему присущ холод неподатливости, вражды, отчуждения. На нем лежит зловещий отсвет греха Каина – пролитие первой, братней, крови и сыновьего насилия над матерью-землей (Каин – отец ремесел и землепашец, рудокоп; руда – по-старосл. кровь – сырье для металла). «Металл» – гибельный продукт рук человеческих, добытый в грехе и проклятии («В поте лица твоего будешь есть хлеб»). Он тождествен условной вечности, вызванной в мир смерти. Эта вечность (в отличие от предвечности) чужда Божественных свойств, пребывает в статусе лжи, парадигме неистинности. И если голос свирели, рожка способен передать жалобу существа, обреченного смерти, то трубный глас есть зов бездны, но и зов на Суд (в нем звучит устрашающе властное величие – ангел вострубил, Откровение Иоанна). Те же образы, мотивы находим в «Жизни Званской», «Полигимнии».
Потому голосу времени-вечности бессильно противостоит и сливается с ним (ибо ему сродни) искусство: металл звучит в бое часов, трубном гласе и «звуках лиры»; слабое подчиняется силе. Но… сила в слабости свершается. И это уже христианский ответ зову бездны. Но и он двойствен.
В него проникает мотив стоической героики, долга, мужества перед лицом гибели.
