Переставляя уставшие ноги, поднимается он с низины овражной к деревенской улице, а пороша, уминаемая валенками, скрипит себе и скрипит. Она к вечеру и сильно певучая, и звонко упругая, будто ее подпирает из глинистых глубин земли какая пружина. Лыжи у мальчика на плече. Им по столь позднему часу не возбраняется отдохнуть, завсегда способным бегункам.
Что касаемо озорника-воробья, тот к своей домушке не удосужился долететь. Поскольку до печенок проникся взволнованными чувствами.
Две избы всего-то не одолел, ан свободного мимолета не было ни на грош: хищно когтистая сова гукнула с ближайшей уличной березы. Тень ее скользнула встречь порхающему шустряку. Он забил крылышками, кинулся назад, к плотине.
Сова поначалу не сообразила, куда подевалась бедовая птаха. Села, призадумавшись, на почерневшие от времени балясины огородные, покрутила головой. Затем опять взмахнула широкими крылами и, взмыв над заборами, почала кружить в поисках добычи. Не сказать, чтоб проявила недюжинную догадку, а всё ж таки наладилась в полет к пруду.
Там, на плотине, еще с лета поселились мыши. С ними станет полегче – авось, не промахнешься. Нынче самое время посумерничать в кустах: когда от бойких деревенских котов подальше, однако же к серым мышкам очень даже близко. Угоститься одной-другой погрызухой совсем неплохо, коль не удалось словить воробья. А тот вовремя заметил осторожный совиный подлет. Да взял и рванул в овражные верховья, оттуда свернул в сторону заснеженной еловой чащобы, чтобы кружным путем возвернуться к малиновогорской уличной березе.
Нет резона для шустряка попадаться на глаза когтистой хищнице. Забился в развилку толстокорой ветки. Появится тут сова сызнова или потеряла след напрочь?
Притих, сидит, нисколько не шевелится, но погони что-то не видать, и тогда смелости ему стало прибавляться. В спокойствии своего пребывания на высоком дереве начал привередничать – то одно перышко чистит клювом, то другое, и между прочим позволяет себе ершиться, подпрыгивать на ветке как есть беспечно.
Смотрит воробей – мальчик по тропке шагает с лыжами на плече. Кажется, не лень ему песенку насвистывать. Нисколько не соловей, ан что себе вытворяет!
– Вот ты здесь какой! – всполошенно запрыгал на ветке малиновогорский стражник. – Знаешь хорошо, что я могу лишь чирикать, о чем другом даже не помышляю. Поэтому в укор мне выдаешь соловьиные посвисты, да? Погоди у меня! Скажу соседскому Пете-петушку, он попоет у тебя под окошком ни свет ни заря. Разбудит среди ночи. Тогда, бродяга лыжный, пой соловьем хоть до самого, до солнца!
Не ведал Игнат, что ждало его пополуночи. Шагал себе, отдалялся от конюшни.
А если куда приближался, то не к тому строю дальних изб, где мелькала тень голодной совы, – к заветной приступочке, к чисто подметенным ступенькам родного по нынешним временам крылечка.
Идет и между тем примечает: деревня быстро замирает, вот уже вся в полусонной дрёме.
Круг, в котором обретается завьюженная улица Малиновой Горы, притихше чинный. И ни одна собака не гавкнет. Не объявляется в пуховых сугробистых пределах, чтобы стать доступной мальчишескому глазу. Кажется, и лаять им всем – повседневно дотошным, отчаянно громким сторожам – по темнеющей поре нисколько не в охотку. Светятся огоньки в избяных стеклах. Там, за бревенчатыми стенами, вечеряет, чаевничает, посиживая у столов, сельский народ.
Среди электрических сполохов, вырывающихся на улицу, видит парнишка огненный всплеск – ровно тебе какая звезда воссияла на косогоре в толпе молчаливых деревьев.
Почему-то мерцающий там блеск. Манит он, манит парнишку, прям-таки завлекательно приглашает к березам. И даже в ту даль, что поднимается от муромского леса вверх, расстилаясь небесным пологом влево, вправо, над головой, в бездонные стороны света.
Закинешь голову, поднимешь глаза ввысь, а там уже приметишь звездную дорожку, что прозывается Млечным путем. Ишь, ведь как получается! Не иначе есть тебе памятное слово запрячь красивую Нежданку в дровни, усадить туда ребят, которым по нраву землеустроенное возведение плотины. Вслед за тем ребячьим кругом вместе с добрым Воронихиным лететь по звездной дороге к чудесам владимирского неба. Такие дела, рысачка. Приглашают ведь тут, и если отказаться, то напрочь невозможно.
Поутру вышел на крыльцо. Мороз и солнце, и похоже, что день окажется досточтимо превосходным. По узкой деревенской тропке пошагал с попутным ведром на родник. Годов Игнату пока не так много, чтобы за один раз принести два ведра воды. Это потом уже будут и две объёмистых оцинкованных посудины, и даже стародавнее коромысло. По примеру бабушки пойдет к источнику хорошо вооружённым деревенским вспомогательным устройством, но не сможет балансировать, как исстари полагалось, вёдрами – станет ходить по прежнему своему распорядку.