Вот, значит, потихоньку продвигается к оврагу, глубокому и ветрено заснеженному, где струится чистый, никогда не замерзающий ручей. Видит наверху, за белым провалом, за небесно синеющими сугробами, нежно зеленеющий по-над снегом еловый подрост. И почему-то становится до необычайности хорошо на душе. Появляется желание вприпрыжку бежать в овраг, чтобы потом, уже на выходе из него, обернуться и снова приметить на диво зелёные, живые до полной победительности деревца. Вместе с ними Игнат доволен прозрачностью небесной, и белизной снегов, и бодрым, не очень сильным морозцем.
Под просторным владимирским небом куда как приятно пребывать день за днем и мечтать о неотложных полетах к звездам. Оттого, придя с ведром домой, он садится к столу возле оконного проема, глубоко прозрачного и светлого по всей силе часа утреннего.
В череде нелегких, однако же весьма творительных минут, рождается у него допустимо восхищенное стихотворение.
Кому предназначено вполне достойное стихотворение? Этого мальчишка не знает. Наверное, тому пареньку в окрестных деревнях, кто грустить вдруг вознамерится в то время, как надобно всенепременно – хоть в дальнюю даль, хоть в близкую близь – ширить глаза и радоваться владимирским чудесам.
Перед закутанной в тёмное дамой – небольшие уютные комнаты. Внезапно откуда-то сбоку высовывается заспанное лицо Критика, его всклокоченные волосы непослушно топорщатся. «Кто вы? Ночь на дворе!» – голос его не слушается, срывается, он двигается вперед, но отступает перед уверенностью высокой дамы и плюхается задом на кровать. Она же, не здороваясь и не оборачиваясь, проходит дальше, вглубь комнаты, к окну. При включённом ночничке здесь виднеются плотно заставленные книжные полки, на одной из которых можно различить небольшую стопку каких-то удостоверений… «Что это за корочки?» – низким, глубоким голосом нарушает тишину дама. Хотя, возможно, она и знает ответ. «Это все союзы, в которые я в-вступил», – всхлипывает слегка напуганный Критик. Тут же небрежно сбросив их на пол, она спокойно продолжает: «Это всё не нужно. Я знаю, что здесь не хватает одной. Одной, и самой существенной». «Какой же?» – пытается бодриться Критик. «Удостоверения порядочного человека». «Мне такого не надо, – сразу же переходит в атаку он, – вполне хватает и всех остальных. Зачем вы их сбросили?» «Затем, что они тебе больше не понадобятся». Взгляд Критика слегка забегал: «Вы не…» «Посмотри сначала в окно!» – властно обрывает она его, и отдёргивает штору.
Улица преображается: уже не тихая и неприметная, а звучащая литаврами, освещённая факелами, шумная и блестящая от различных одежд. А что за люди! Вот сильный благородный Огнеборец с пожарным рукавом, готовым исторгнуть пену, вот уверенный в себе Авангардист с набором кистей и кипой железных листов под мышкой, а с другой стороны – ещё несколько примечательных личностей: пронизывающий всех умным взглядом Театральный Деятель с палочкой и в берете, высокий Скульптор с открытым и честным лицом, Типографский Работник в испачканной краской робе и Неистовая Ирина на белом коне… За ними потянулся ряд ещё каких-то персон.
Критик отвернулся и хихикнул. «Совсем, как на балу у…» – попытался завязать он разговор с Высокой Дамой. Та замахнулась на него, не дав договорить, и даже задела накидкой цветы на окне. «Не вздумай произносить здесь богомерзких имён – взорвёшься!» – быстро, горячо и внятно произнесла она. «Понял-понял», – съёжился он и принялся смотреть дальше.