Вслед за цокотом многочисленных лошадей и топотом ног уже прибывших людей начали появляться новые лица: похожий на монаха Преподаватель с бородкой, престарелый Поэт в очках и с палочкой, а также многочисленные Смотрители, Заведующие, Художники, Натурщицы, Авторы и Читатели, Исполнители и Зрители, Чтецы и Декламаторы, Студенты и Преподаватели… Народу всё прибывало. Но было ясно, что кого-то ждали. Кого же? Пока было непонятно.
Вскоре послышался шум. Сначала он был не так заметен, затем же, постепенно нарастая, заглушил собой все остальные звуки. Критик удивился тому, что теперь он не слышит даже собственных мыслей. Здесь он обратил внимание на то, что все с интересом смотрят куда-то наверх. Он тоже взглянул. И больше не отводил взгляда – нечто огромное и белое спускалось к ним сверху. Снизу всё яснее различалось что-то вроде широкой лестницы, очень изящной, рельефной и сверкающей, наверху её сияла белоснежная дверь. По рядам присутствующих пронеслось какое-то слово, он сперва не понял его, но потом догадался: «Документы!» «Ну, этого добра у меня навалом!», – внезапно услышал он свою мысль, ставшую в этот момент почти материальной.
Все довольно быстро встали в очередь и один за другим начали подниматься по лестнице. Вот на лестницу вступил Огнеборец с пожарным рукавом, и Авангардист с кистями, и Театральный Деятель в берете и с палочкой, и престарелый Поэт в очках, и даже конь Неистовой Ирины с ней самой в седле… Очередь довольно заметно уменьшалась. Назад тоже никто пока не возвращался. «Пора!» – вскинулся засмотревшийся было Критик и суетливо полез в ящик за паспортом. «Да, ещё и это прихвачу», – взял он враз в пригоршню пенсионное, водительские права, загранпаспорт и удостоверение инструктора ДОСААФ. Впопыхах он и не заметил, куда исчезла Неизвестная Дама. Но ему теперь было не до неё. «Да, чуть не забыл!» – кинулся он собирать разбросанные по полу Дамой корочки всевозможных обществ. Собрав их все, как грибы, в охапку, он буквально выпрыгнул на улицу… Но та была пуста. Лишь в высоте, на верхних ступеньках лестницы, ещё кто-то маячил.
Прыгая по ступенькам, он достиг этого верха. И даже ухмыльнулся, удивившись своей прыти. Да, повезло – светлая дверь была ещё открыта. «Принимайте!» – весело и даже почти нагло швырнул он всю свою кучу документов кому-то в белом… А в ответ неожиданно услышал такой уже знакомый низкий и глубокий голос, теперь прозвучавший до странности спокойно и как бы отдалённо: «Я же сказала, что это всё не нужно…» «Не нужно… не нужно…», – откуда-то ответило эхо. Критик остался один на лестнице.
А свет погас.
И он стоял на земле, в чистом поле.
Была ночь.
И почему-то зима.
А он был в пижаме.
Он хотел закричать и …проснулся.
Тикали часы.
Где-то пел петух.
Чесалась о стул кошка.
Синела даль. Вставало солнце. Вокруг была Россия, двадцать первый век, лето.
Мысли постепенно принимали нормальный ход. «Это сон. Ага, есть из чего сделать статью. Но сначала – в “Ржевскую правду”. Пообщаться кое с кем надо…»
Быстро перекусив, он спустился в гараж. А на подоконнике, зацепившись за сухой цветок, осталась темнеть накидка из материала, лёгкого, как воздух…
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Гнал «Москвич» сюда, в эту глухомань, а лесника нет ни в доме, ни на огороде размером в полгектара. И кричал, и стучал. По нулям. С досады как наподдал старую кастрюлю ногой в сторону дома. Вдруг слышу флегматичный, ничуть не испуганный голос:
– Полегче. Так и убить можно…
Со скамейки прямо перед носом встает парень лет двадцати трех. Я хожу, ору, а он лежит, значит, себе и притворяется дохлым, как братец лис. Это приятель лесника, Леха, лесной человек, черноглазый и румяный. Весу в нем не меньше центнера, но на его ладной фигуре килограммы распределены так равномерно, что поневоле залюбуешься: богатырь. Лешка – первый парень на деревне, он же и последний.
От огромного села Дмитрово-Поливаново на моих глазах за десять последних лет ничего не осталось. Лешка, правда, говорит, что кроме него туг еще три молодых парня живут. Да, видел я, подъезжая, всех троих, едущих на одном мотоцикле, держась друг за друга. Меньшему из «молодых» лет за сорок на вид, а большенький, кажись, постарше вашего слуги покорного. Хлопцы вежливо меня спросили, не знаю ли я, кому поршневую от «газона» можно толкнуть. Я не знал, и молодые, вежливо выругавшись матом, понеслись в сторону Знаменки на антикварном «ижаке» образца пятьдесят шестого года.
Спрашиваю:
– Леха, а где лесник?
– Т-с-с! – подносит он палец к губам. Молчание. Затем:
– Слышишь бензопилу?
– Ничего не слышу, – говорю. – Может, тебе показалось?
Он протягивает в мою сторону ручищу с часами:
– Я отсюда слышу, как наручные тикают. На первой делянке он. У меня вчера бензин в мотоцикле кончился, поехали на твоей «тачке».