– А разве я сказал, что я – другой? Просто я знаю, что «путь к храму» – это не некая мысленная дорога к воображаемому образу церкви. Все сложнее и одновременно проще: чтобы ты ни делал, о чем бы ни мечтал, никто – даже Бог! – не освободит тебя от ежесекундного выбора между добром и злом.
– А разве я говорил, что она появляется по первому требованию? Может быть, есть смысл и в том, чтобы она не появлялась после второго и третьего? Человек устроен так, что ему все или почти все интересно. Но так ли уж зряч человек, и частенько не похож ли он на слепого мышонка, который слепо тыкается мордочкой в разные стороны? Божью ладошку ли он ищет даже тогда, когда о ней говорит? И что ему нужно в итоге, свое или Божье?
А итог-то часто печален. Можно обожраться тестостерона и напялить на себя «шубу» из мускулов, можно научиться драться или стыбзить миллион долларов, можно даже внушить себе мысль, что Бог полюбит тебя и таким, но все это – только кастрация, обрезание сопротивляющихся злу как светлых, так и не очень веточек живой души.
Я ведь действительно не просто так в начале этой беседы заговорил о райском заборе и о том, как выпирает из человека «задняя мысль». Что мне хочется доказать… нет, не доказать, а спросить:
На мой взгляд, последнее страшнее: отрезал, выбросил и забыл об отрезанном. В итоге – «быстрота и нагота», как у булгаковской Маргариты после крема Азазело. И уже не важно, что будет дальше, потому что все душевные переживания Маргариты могут вызвать у Воланда только скуку, ведь они и в самом деле превращаются только в болезнь, и не более того.
Может «освобождать» человека сатана, и еще как может! И человека, после такого «освобождения», уже мало волнует итог того, что произошло у него внутри.
Эстетический плюрализм, всеядность, безыдейность и, в конечном итоге, безнравственность – это все оттуда. Но это уже только чертополох на вспаханном и засеянном поле, и если вдруг случайно прорастет рядом с ними бледный божий колосок, то ведь не только больным он будет выглядеть, а… не знаю… он собой саму болезнь олицетворять станет, как у Ницше. Они, эти плюрализм и всеядность, как и водка, дают ощущение свободы только в начале, а потом сдавят человека за горло так, что не вырвешься. Да, там тоже есть «добро» и «зло», но только сценарные, постановочные, манекенные… И без Божьей искры в сердце.
Недавно читал «Имя розы» Умберто Эко, причем до конца. Зачем?.. Любовался уродством и убогостью смысла, если так можно выразиться. Докатился!.. И только одно понял, что я – недобрый человек, если на такое способен.
– Возможно. А вообще-то, что-то меня на пафос потянуло, оборвать бы себя пора… Улыбнусь: вот только горько обрывается, словно живым соком в лицо брызжет, а обрываешь и разрываешь что-то живое. И тема к рассказу какая-то жутковатая мерещится: в бане голый и пьяный банкир проповедует таким же пьяным и голым «жрицам любви», мол, я вам, сволочам, все о любви да о любви рассказываю, а вам только денег подавай… Умберто Эко перенапряг, что ли?
– Вам смешно, да?..
– До них еще добраться нужно, дотянуться… Дежурил в Пасхальное воскресенье, бродил по двору возле храма, вдруг две темы для рассказов вынырнули: светлые, добрые, непосредственные и очень-очень живые. Честное слово, обрадовался как ребенок. Но разве каждый вечер я – в церкви и разве каждый вечер – Пасхальный вечер воскресенья?
– «Райские яблочки» и «Сестра».
– А Вы опубликуете?
– Понимаю, это шутка. Вы хоть раз в моих рассказах такие сцены находили?
– Игра в борьбу «добра» и «зла». Она ведь может быть и не бесталанной. Хотя, с другой стороны, она всегда только графика и изгибы линий. Ну, еще форма, красиво упаковывающая убогий смысл.