Не знаю, будет ли это утешением, но я могу сказать, опять-таки на основе своих личных впечатлений, что на Западе, в США, атмосфера тоже меняется в сторону несвободы. Когда я работал в Америке, в университет можно было прийти с набитым книгами рюкзаком в час ночи, пройти в библиотеку и листать там редчайшие книги: никто за тобой не следил, никто не проверял, не вырываешь ли ты, например, страницы, больше было доверия к человеку. Сейчас же некоторые мои знакомые профессора, выехавшие в 1974-м году в США по известной квоте, говорят, что Советский Союз, из которого они бежали, сейчас, мол, настиг их там. Но все это мне, в частных беседах, не публично. То есть тебя могут вызвать к руководству из-за книг определенного рода, которые ты выписываешь в библиотеке, и спрашивать, как в парткоме: «А что это у вас за интересы такие?» Подчеркну, что сам я с подобным не сталкивался, может быть, они и преувеличивают, не знаю, но ограничение личной свободы, когда стараются влезть без спроса в твою личную жизнь, все-таки сильно ощущается и «там».
– Ну, они скорее хотят «продать» свою свободу за что-то более осязаемое, это еще Достоевский предрекал Великим Инквизитором. И если говорить о Великом Инквизиторе, то и с христианством не все в порядке, в том числе и в Европе. В Риме, где я как-то три месяца работал, католики мне говорили, что, может быть, даже в этом поколении мы еще застанем гонения на христиан в Европе.
Вы же сами говорите, что у нас человек доброй волей отказывается от своей свободы. Доброй волей, без пыток. Моя позиция такова, что нужно любой ценой сохранять личную свободу, которая в данном случае выражается в личном мнении. Мне легко так говорить, но, чтобы иметь право так говорить, мне пришлось в некотором смысле в свое время пожертвовать своей профессиональной карьерой. А все-таки нужно сохранять свою свободу любыми способами.
Я думаю, мы стоим на пороге существенных изменений. До этого четверть века назад было вообще все зацементировано, но сейчас что-то начнет происходить, несмотря на отмечаемую мной регенерацию советских форм сознания. Может быть, станет еще хуже, даже и резко хуже, но все равно – в каком-то смысле – это «лучше», чем болотная трясина, в которую тебя как будто бы прямо за ноги затягивают. Ведь это все как-то неправильно: какая-то вялотекущая шизофрения, она скучна даже как шизофрения. Она должна измениться, поэтому нужно быть более свободными людьми. Не бояться. Главное – не бояться, внутренне не бояться. Это трудно, потому что давление среды очень сильно, но это самое главное. Что касается грядущих перемен, надеюсь, что, может быть, и я что-то такое увижу.
В связи с этим вспоминается один записанный разговор. К вопросу о «галочке» на бумажке. «Заметь, вся революция делается по бумажке, – просвещал Владимира Бибихина Алексей Федорович Лосев. – В 1919–1920 годах я был в Нижнем Новгороде. Так ты знаешь, сколько нужно было документов для проезда? Десятки документов. Идет бригада проверяющих. Мой сосед вынимает целую колоду бумаг. “Тут ничего нет”. Тогда он из другого кармана достает еще пачку документов. Проверяющий плюнул и ушел… У меня такое впечатление, что и сейчас (запись 1972 года) все по бумажке. А после двадцать четвертого съезда и вообще дохнуть без бумажки нельзя. Не знаю, доживешь ли ты до нормального человеческого общежития (sic! –
Глубокоуважаемые читатели этих лекций! Дамы и господа!
Школа русской философии ставит перед собою четыре основные задачи:
1. Составить адекватное представление об истории русской философской мысли, выявить основные этапы этой истории.
2. Рассмотреть творчество ведущих представителей русской философии на каждом из этих этапов.
3. Овладеть языком (дискурсом) русской философии, ее ключевыми понятиями, категориями, идеями и концепциями.
4. Оценить современное состояние русской философии и перспективы ее возрождения и дальнейшего развития.