На чем покоилась эта вера? Не сразу, но постепенно мне становилось ясно, что решающую роль здесь играло недоверие к советской «истории русской философии». Это недоверие было отнюдь не беспочвенным. Ограничусь одним примером. Книги советских философов уверяли, что своей вершины отечественная философия достигла в трудах В.И. Ульянова-Ленина (1870–1924). Но все мы учились в вузах, где чтение работ Ленина было обязательным. Многие от этой обязанности уклонялись, но я читал, по крайней мере, его основной философский труд «Материализм и эмпириокритицизм» (1909) и убедился, что это, если говорить прямо, ничтожная книга, отличительная черта которой – язвительная ругань в адрес почти всех упомянутых в ней философов (кроме, естественно, Маркса и Энгельса). Примерно тогда же я читал книгу В.С. Соловьева (1843–1900) «Критика отвлеченных начал» (1880) и ясно видел, насколько эта книга солиднее, содержательнее и просто интереснее главного философского произведения Ленина.
Но почему я читал (и невольно сравнивал) с Владимиром Лениным именно Владимира Соловьева? Ответ очевиден: подобно тому, как Ленин был главным героем советской версии «истории русской философии», Соловьев играл ту же роль с эмигрантской точки зрения. Здесь, кстати, пора сказать, о каких эмигрантских сочинениях по «истории русской философии» идет речь. Собственно говоря, более или менее широкое (хотя, конечно, не официальное) хождение имели две книги. Это, прежде всего, «История русской философии» Николая Онуфриевича Лосского (1870–1965), изданная в 1951 г. Нью-Йорке на английском языке, а затем переведенная и изданная в СССР с грифом «для научных библиотек», то есть выдаваемая только по «специальному разрешению». Тем не менее в силу самого факта издания в СССР она была наиболее доступна, но, увы, не отличалась особой глубиной, да и перевод было трудно назвать качественным. Наряду с книгой Лосского необходимо назвать труд значительно более фундаментальный – «Историю русской философии» Василия Васильевича Зеньковского (1881–1962), изданную на русском языке в Париже в 1948 г. и до сих пор остающуюся основным трудом такого рода. При этом, отличаясь по основательности и глубине, обе названные сейчас книги представляют развитие русской философии в виде совершенно одинаковой исторической схемы, которую мы рассмотрим уже на следующей лекции.
А сейчас я отмечу еще два немаловажных момента. Во-первых, советские авторы подавали «историю русской философии» в подчеркнуто атеистическом виде, тогда как авторы-эмигранты выдвигали на первый план религиозный характер русской философии. Вот обстоятельство, которое сыграло в успехе эмигрантской версии даже более весомую роль, чем ее чисто интеллектуальные преимущества, ибо в 1960–1970 гг. значительная часть независимой интеллигенции искала путь не столько к философии, сколько к религии, а точнее, к «религиозному мировоззрению». Философия, не имевшая ясно выраженного религиозного характера, «религиозной доминанты», не принималась в расчет, какими бы чисто философскими достоинствами она ни обладала. Да и самого понятия «чисто философских достоинств» для адептов «религиозной философии» фактически не существовало, то есть не существовало представления о философии как самостоятельной культурной ценности.
По сути дела, не менее важен и второй момент, который необходимо отметить. Любая книга по истории философии должна покоиться на трудах самих философов, о которых она рассказывает. Если продумать это очевидное утверждение до конца, станет ясно: философию нельзя получить только из вторых рук, из сочинений ее историков. Здесь необходимо придти, и как можно раньше, к знанию из первых рук; по-настоящему усвоит учения Аристотеля или Канта лишь тот, кто читал не только их пересказ, но читал и продумывал сочинения самих творцов этих учений.
Однако в случае русской философии дело с чтением и осмыслением первоисточников обстояло из рук вон плохо. Читались, в основном, Н.А. Бердяев и В.В. Розанов; немногие одолевали такие книги, как «Свет невечерний» С.Н. Булгакова или «Столп и утверждение истины» П.А. Флоренского. Даже у такого кумира, как Владимир Соловьев, обращали внимание, главным образом, на его публицистику (типа «Русской идеи») и на близкие к беллетристике «Три разговора». Но главная беда была даже не в бессистемном характере этого чтения. Главная беда была в другом: круг чтения нашей интеллигенции, отбросившей официальные представления о русской философии, жестко ограничивался авторами, которые занимали самое видное место в эмигрантской «истории русской философии». Читать авторов, второстепенных с точки зрения этой истории, а то и вовсе в нее не попадавших, практически никому не приходило в голову.
*
