Как-то, придя на работу, заметил я необычные взгляды конюхов. Скорее почувствовал, чем понял: Полёт! Да, это был он, мой бедолага. Ржанием встретил, дыхнул в лицо, руки обнюхал. Голову на плечо мне по-старому положил. Не сдержал я слёз. А после радости внезапно похолодел: неладное почувствовал в возвращении жеребца. Словно огня, боялся правды, как мог, гнал неотвязную мысль. Но уже на первой проездке она подтвердилась: жеребец больше не пойдёт. Вот разве дать ему отдых, долгий-долгий отдых… Неизвестно, что было бы тогда. В тот же день директор ипподрома заявил, что Полёт бежит в ближайшее воскресенье. Я попытался было отговориться от этого, просил отдых для жеребца. Он и слушать не хотел. Отдых? Полёту?! Да все знают, что жеребец возвратился, придут люди только из-за него и ради него. Как мы можем обнадёживать их, разочаровывать?!
– Полёт не будет первым. Он едва ли дотянет до финиша, – возразил я.
– Выполняйте распоряжение! – оборвал директор. Просить было бесполезно.
Полёт пришёл в числе последних. С большой натугой. Трибуны возмущённо ревели, освистали нас. С круга я съехал молча. На жеребца жалко было смотреть: ноги его тряслись, весь в мыле и хрипел. То же самое повторилось в следующий раз, а вскоре жеребец вовсе начал вставать концом, трудно дышал. Мы несколько раз съезжали с дистанции.
Наконец, его оставили в покое. В горячие дни испытаний Полёт уныло стоял в углу, понурив голову, не обращая внимания на звонки судейского колокола, бравые марши из динамика. Я решился написать на конный завод всё о Полёте. Мне ответили, что он просто одарённый «выходец» из породы, что в заводские производители по каким-то причинам не годен. Посоветовали использовать рост и силу его для улучшения конского состава ближайших колхозов. Так и сделали. С начала зимы и до лета уходил Полёт. Возвращался издёрганный, худой, видно, попадал к нерадивым хозяевам. Проездку мы ему каждый день делали, на луговине в центре ипподрома пасли. Но в призы никак уж не годился… От нас, с тренотделения, перевели его в обоз, вот сюда, на эту конюшню.
Вот, дочка, и вся история. – Илья Васильевич помедлил, опершись о колени. Потом, кашлянув, сказал:
– Пойду, проведаю серого…
Из приоткрытых ворот конюшни долетело ко мне печально-счастливое ржанье Полёта, заслышавшего шаги и голос друга.
– Сергей Петрович, я вам все-таки напомню, что вы – психотерапевт. И тем не менее вы считаете, что колошматить ремнем молодую женщину на первом свидании, пусть даже у нее дома, это нормально? – от возмущения у Зои Владимировна покраснели кончики ушей. – Чем вы тут занимаетесь, уважаемый доктор, средневековым колдовством или обычным шаманством? Вы понимаете, что, когда там… – заведующая отделением с силой ткнула пальцем вверх, и, если бы на пути этого пальца вдруг встретился потолок, он, не задумываясь, пробил бы его насквозь, – …когда там узнают о ваших методах лечения, то нашу клинику попросту закроют?
– Не узнают и не закроют, – седоволосый доктор Семушкин сидел за столом напротив Зои Владимировны и грел руки о теплый стакан с чаем. – Кстати, кто вам пожаловался? Олька, наверное, да?
– Не Олька, а медсестра Ольга Васильевна, – с явно учительскими нотками в голосе поправила пожилого врача Зоя Владимировна. – Сергей Петрович, вам не стыдно за свои, мягко говоря, варварские методы?
– Еще чего!..
– И вам не жалко больных?
Доктор Семушкин сделал большой глоток чая и улыбнулся своим мыслям.