Нет, плёткой да кнутом дело не делается. Лаской. Лаской да терпением взяли. Выведу, бывало, на беговой круг, в сторонку, и смотрим оба, как лошади мимо в качалках бегут, его ровесники топочут. Нянчился, потому что душу в нём, маленьком, увидел. Рысак без души – он что птица без крыльев. Да вот не каждого, как и человека, разглядеть удаётся… А Полётушка мне с самого начала полюбился.
Выпал снег. Запряг я его однажды в санки: будь что будет. Повёз! Несмело поначалу, приседает, головой крутит, поджимается. Я, понятно, его уговариваю, не тороплю. Поосвоился он. А на втором круге выровнялся, вожжей запросил. И сразу без чека ходить стал. Так и в призах потом, до конца беговой карьеры. Вот с того дня началась его настоящая работа. Как на качалку перешли – не заметил даже.
А работа наша, на ипподроме, каждодневная. Трудная она, незаметная вроде, и постороннему глазу кажется однообразной. Запрягли, проехали, распрягли, изо дня в день. Но слабых да бессердечных не любит. Сердце большое к коню иметь надо, чтобы век свой с круга не сходить. Не за день, не за два даются рысаку сильные мускулы, длинный свободный ход. Годы уходят на это. От рук наездника зависит рысак. Умные должны быть руки, чуткие, и – голова на плечах. Ведь как ещё бывает? Не пошёл жеребёнок сразу – ну, и махнули на него. Или снаряжение, сбрую то есть, на всех одинаково подгоняют. А иной рысак тем и берёт, чтобы «одели» его как следует: чтобы не давило нигде, не тянуло, а где-то поддержать надо, подтянуть. Беговая жизнь-то рысака коротка больно. Редко кто лет по десять бегает. Всё больше три-пять лет, и баста. Да… Не для каждой лошади тот «ключик золотой» найдёшь, который таланты конские раскрывает. Зачастую знаний нам, наездникам, не хватает, опыта, книжек по нашему делу. А то и терпенья, силы.
До четырёх лет никуда не попадал Полёт. А там полностью развился, окреп, в здоровенного жеребца вымахал. Серебристо-серый, круп и бока в яблоках. Сухая голова, уши сторожкие, грудь бугристая, широкая. А глаза прежние – кроткие. Уже по первой летней езде понял я: сила в нём недюжинная. Задача не расплескать – развить силищу эту. Работал его по специальному графику, сам рацион составлял, проверял кормление, подстилку, чистку, с ветеринаром обо всём советовался. Поначалу на призах боязно мне было его выпускать: вдруг не то, думаю, не готов он ещё, запорю ни за что… И держались мы в тени, не вырывались особенно. Только всё чаще кидали мне любители, завсегдатаи ипподрома, да кое-кто из наездников:
– Темнишь, Илья Васильевич, что-то!
– Ты того, Илья, жеребёнка-то не прячь! Прикидывали на маховой – многим фору даст твой серый.
– Эй, Василич, аль в воскресенье всех «за флагом» бросить хочешь?
На шутки отвечал шуткой, а то и отмалчивался. Но пришёл момент, когда Полёт, будто играючи, на последней прямой оторвался от соперников и бурной размашистой рысью прошёл финишный столб. Были в этот летний день большие бега. Публика ахнула. Многозначительно крякали знатоки, переглядывались.
В следующий день испытаний многие поставили на Полёта. Он не подвёл. Так повторялось до осени, когда он показал рекордную резвость. Казанский ипподром ещё такой не знавал. Трибуны беснуются. На награждении поздравляют, цветы дарят, руки жмут. И он, серый красавец, на выводке: грызёт удила, глазами косит, пританцовывает, слушает…
Но вот однажды пришла телеграмма из конного управления отправить Полёта на другой ипподром.
Утром денник Полёта был уже пустой. И в голове у меня пусто, и всё будто пусто вокруг. Забыл даже, зачем пришёл. Стою, в денник гляжу через решётку. Сердце моё ноет, сильно болит. И мыслей в голове нет, и не знаю, день сейчас или ночь. Очнулся от ржания, ударов о стену. Оглянулся – караковая кобылка, Спесивая, прыгает напротив. И такие мне показались глаза сердитые у ней, такие укоряющие. Разве должен, мол, человек в горе своём замыкаться? Забывать о других, уходить от дел? Тем более наездник. Вон сколько нас, глазастых, строптивых, преданных, а ты одним только серым дышишь! Мы-то разве не лошади? Пусть не рекордисты, но сердца и нам не жалей.
И впрямь дел хватало. Рабочие и беговые дни забиты до отказа. Только ночами опять звонил ипподромный колокол, а из пёстрой толпы выплывала серая сухая голова, приближалась, ржала тоскливо, скрывалась. Проносился он, сердечный, всегда мимо. Чудилось, будто в качалке сижу, а вот не могу до вожжей никак дотянуться. Глаза его часто видел: тёмные, тревожные, и будто в уголках слёзы дрожат. Просыпаюсь – щёки мокрые у самого.
В тот сезон Полёт бегал исключительно. О резвости его, успехах узнавали из программ: присылали их нам аккуратно. Как останусь один, после всех долго вглядываюсь в чёрные строчки, хочу представить своего Полётушку. О нём писали газеты, передавали по радио. Эти сообщения ловил я, как ловит рыба на песке воздух.
Прошло года полтора-два.