– Нравится. – Не узнаю своего голоса: глухой, сдавленный.
Насторожившись, лошадь шумно втягивает воздух, ушки забегали.
– Да цены ему нет, жеребцу этому! – прищурившись, говорит дядя Петя, откидывает крючок и распахивает дверь в денник.
Слегка выгнув шею и поприжав уши, светло-серый поспешно отходит в дальний угол.
– Вот, соображает: мол, опять запрягать пришли. Ну, ну, сынок, не бойся! – дядя Петя протянул кусочек хлеба.
– Легко ли ему, старому, в ломовой упряжи ходить? Был бы молодой… Э, тогда на него не так смотрели!
Жеребец всё ещё неспокойно косит глазами в нашу сторону, но бархатные губы тянутся к ладони с хлебом. Замерли насторожённо уши.
– Вишь, в нём и теперича красоты сколь! Какая грудь, бабки. Длиннющий! Ганаши вон – на, кулак свободно разгуляется. Одна голова чего стоит: сухая, лоб широкий. Породность-то ан и в глазах сказывается. Кровей-то он чистых, да вот не повезло… И ведь сколько ходит по земле, а ни курбу, ни козинец не нажил, на ноги никогда не жаловался.
Конюх любовно огладил жеребца, заглянул в кормушку, выгреб труху. Мне вовсе не понятно, о каких бабках говорит дядя Петя, что это за «ганаши», «курба», «козинец». Чтобы как-то загладить это незнание, спрашиваю:
– А как его зовут, дядь Петь?
– Его-то? Полёт. Отца Озорником звали, а мать, значит, Перепёлочкой. Вот первые буквы от матери да от отца в кличку-то и вошли. Так издавна повелось, по матери-отцу, называть кровных-то лошадей.
Дядя Петя провёл рукой по шее коня, похлопал по спине, огладил бок. Нагнулся над передней ногой, что-то ощупывая.
– Нн-да-а, разбиты теперь ноги твои, сынок. Копыты, что плошки, стали. Плохо, брат мой, плохо!.. – и замолчал, полупригнувшись у ног Полёта.
– Дядя Петя, – осторожненько вставила я, – почему вы сказали, что цены ему нет?
– Почему? – конюх помолчал, выпрямился. – Да потому, что ни до него, ни после, по сёдняшний день, такого резвого рысака на ипподроме в Казани не было. Полёт был и по езде славный. В любых руках. Будто сам знал, что от него требуется. А ход-то, ход-то был!.. Весь город в беговые дни только на него и приходил смотреть. Бывало, Полёт не бежит, так смотреть нечего. Играли. В тотализаторе. Да что уж там возьмёшь, коль вторым почти не приходил. Только впереди! Хоть на голову, ноздрю – но первый! Эх-ма, Полётушка… А теперь кем стал? Ломовая лошадь, обозник. Хоть и раньше на призовой дорожке работать нелегко приходилось, да молодому-то всё по плечу. А сейчас возвратится с перевозок, мокрый весь, осунется. Встанет в углу, голову опустит и качается с закрытыми глазами. А то и вовсе ляжет. Вон бока-то пожелтели, не отскребёшь.
Помолчали.
– Дядя Петя, расскажите побольше!
– Да что… Говорить-то я не больно мастер да и не знаю всех подробностев. Вы лучше у наездника спросите. Послушайте. Они и расскажут. Книжки про лошадей почитайте. Пишут в них, чего полезного. Мог, так сам написал бы. Много тут у меня рабочих лошадей, а мимо его пройти спокойно не могу. Всё чудится, что поглядит он на меня да скажет: как ведь, мол, получается-то, пока сильный, молодой – ахали все, охали, нужен был. В лучшем деннике стоял, попоной тёплой накрывали. А постарел – забыли…
Только вот наездник былой, Илья Василич, приходют сюда. Зайдут к нему, и долго так они вдвоём стоят. Я уж мимо не прохожу, не мешаю им. Только уйдут когда Илья Василич, кружится Полёт по соломе, ногой по двери стучит, ржёт. А так звука от него не добьёшься. Да лучше у наездников спросите. Расскажут они. К Илье Василичу сходите. От ипподрома недалеко здесь живёт и на пенсии сейчас.
– Спасибо, дядя Петя! Почитаю о конях. Обязательно.
А дня через два я увидела Илью Васильевича. Он сидел на скамейке во дворе у конюшни.
– Здравствуйте, Илья Васильевич!
– Добрый день, дочка.
Села рядом. Помолчали.
– Илья Васильевич, расскажите, пожалуйста, о Полёте.
Старый наездник внимательно взглянул на меня, серые его глаза потемнели.
– О Полёте? Нелегко это мне… Я тогда ещё крепкий был, хоть и в годах, седой уже, – помолчав, заговорил Илья Васильевич. – Отделением целым командовал. Голов двадцать, а то и больше на нас с помощником приходилось. Лошади разных возрастов. Ну и, как водится, двухлетки каждое лето приходили для заездки, тренинга. Необученных к упряжи лошадей «неуками» называем. Так и Полёт попал ко мне двухлеткой, неуком. Небольшой, ладненький, уж больно прыткий был. И ласков. Подойдёшь, бывало, а он потрётся об рукав, лицо, руки обнюхает, фыркает, без гостинцев ежели…
Заездкой чуть было не сломали его. Ласков-ласков, а норовист. К сбруе попривык, а к качалке ни-ни. Видно, напугали его когда-то. Увидит только – задом бьёт, прыгает, вырывается. Людей бояться стал. Даже в деннике – мимо кто пройдёт, весь ощерится аж, подожмётся, уши приложит. Не решётка, так и бросился бы.