Железо сорвано с дверей детонаторской, дверь обляпана кровью с примерзшими клочками кожи. И на колючей проволоке клочки одежды и шлепки крови. Хотел набрать аммонита и подорвать барак, бросил дверную ручку в россыпь детонаторов, ударил бы посильнее, и они бы взорвались, а если бы сдетонировал склад с тоннами аммонита, то там ничего бы не осталось: котлован! Да и до прииска бы взрывная волна докатилась… Как только детонаторы не взорвались!..
Все на прииске уже знали, что прииск в Новый год свободно мог очутиться на воздухе. Жена заведующего от переживаний за мужа заболела, голова – не своя. Надела телогрейку, в тамбуре в ящике стояла замороженная брусника, пересыпая её с костяным звуком, набрала в карман, воткнула в уши по ягоде. В деревне в таких случаях вкладывали в уши клюкву, но здесь клюква не росла. Лицо у нее покраснело, налилось кровью, губы распухли, она присела к столу, тяжело дыша и не снимая телогрейки. Муж с утра на складе, дети притихли, испугавшись за мать. А до этого они то ли летели, то ли ехали, изображая фырчание моторов, на двух скувырнутых табуретках: впереди, за шофера – старший, сзади – младший, белоголовый. Возили табуретки по полу, кричали… Содом… стоя легче, говорила она, и ждала мужа, боялась, что его снова посадят.
И его сначала хотели отдать под суд, но потом просто сняли с должности, перевели взрывником на шахту. Стрелков услали
Дневального Андрея Ярцева вызывали к прокурору, он ходил с растерянным, напряженным лицом… «Я ничего ему не сделал, он стал заводиться, я только затолкал в сушилку: иди, спи! Грозил взорвать барак, пьяный был – кто мог поверить?» Вася Сафронов смотрел на дневального понимающими глазами.
Женька, наслушавшись разговоров про рыжего повара, испугался: он же, заходя к дядьке Андрею в барак, видел, как повар ковырял свой палец патефонной иголкой и всё о чем-то думал – наверно, о взрыве? Красные патроны аммонита, такие же, как и те, за которыми пошел рыжий, часто лежали у отца в тамбуре, в сусеке, рядом с кругами колбасы. Ими же рвали и могилы в вечной мерзлоте «вольного кладбища», как его называли на прииске. И на рыжего выписали два патрона аммонита, и комья мерзлоты взметнулись над взгорбком с оббитыми крестами, одна глыба даже долетела до их дома.
Летом, когда из-за сопок всходила такая близкая, большая желтая луна над кочковатым болотом с островками ивняка и карликовых березок, мучаясь от детских страхов, укрывшись одеялом с головой, Женька долго не мог заснуть, ему казалось, что под лысой сопкой – синенький, живой огонечек, такой нездешний, страшный: мигнет на галечнике кладбища заключенных – и все быстрей плывет между кустов и кочек в прииску, просит, чтобы его впустили в их крайний дом. Сейчас вскрикнешь, откинешь одеяло – и очнешься во тьме на кладбище среди зарытых как попало мертвецов с обритыми головами, в черной коросте сотлевшего тряпья…
Прошло короткое, жаркое лето, снова в сентябре выпал первый – еще как бы и не настоящий, сырой, игрушечный снег – зимний, суровый уже не лепится в снежки, да и руки им отморозишь. Мода у мальчишек на прииске была – бегать по первому снегу, когда мороз лишь пятнадцать градусов, раздетыми, то есть без пальто и шапки. Мать звала Женьку с улицы, от барака, где он кидался снежками в дневального, а Женька не шел одеваться, потащила домой, он разошелся, садился на снег, заорал, вырвался и побежал за дом, к болоту; вода там, в осоке уже замерзла, и кусты за болотом в вислых охлопьях снега (весной они в желтых, сказочных зайчиках).
И здесь от страха, что убегает навсегда, Женька заплакал еще сильней, распаляя себя: впереди были высокие кочки, свесившие желтые гривы травы, а за ними – на галечной плешине – кладбище заключенных с обнажившимися, проломленными ящиками. Но тут дневальный цепко схватил его за ошорок. Он увидел, как мальчишка вдруг сдуру побежал раздетый, мать за ним не успевала. Едва догнал. Женька обернулся и смолк, так поразили его черные, ясные глаза дядьки Андрея. Таких удивленно несчастных и растерянных глаз он еще не видывал никогда.
Сквозь прутья решётки глажу мягкие ноздри коня, светло-серого в гречку. Большие чистые глаза внимательно уставлены на меня. В глубине этих тёмных глаз моё отражение. Я улыбаюсь: интересно, какой он меня видит и что думает? Молча долго-долго вожу рукой по гладкой прохладной шерсти, перебираю чёлку, длинную гриву. Теплом обдаёт пальцы ровное дыхание лошади.
Скрипнули входные ворота конюшни. Солнечные зайчики прыгнули на загородки денников, асфальтовый пол. Зашаркали, приближаясь, чьи-то подошвы. Это конюх дядя Петя. Остановился. Рассматривает. Меня или лошадь? Искоса взглядываю на пожилое лицо. Светлые глаза устремлены в денник. Продолжаю поглаживать коротенькие шерстинки возле ноздрей. Конь прядёт ушами в сторону вошедшего, повернул к нему глаз, но не шелохнется сам.
– Что, нравится? – От неожиданности вздрагиваю.