Мы со старшиной Воиновым лежали в глубокой борозде. Он прятался метрах в двух впереди меня. Когда мы залегли, то немцы открыли по нам огонь из противопехотных пушек. На поле боя грохот пушек и пулемётная стрельба перемешались со стонами и криками раненых. А тут ещё и из противопехотных миномётов стрелять начали, и один снаряд попал старшине прямо в голову. Меня обрызгало его кровью и мозгами. Второй снаряд разорвался недалеко от меня, и осколком мне пробило сапог, повредив тело, но не затронув кость. Боль пронзила всё тело. Я поднял голову и увидел, что многие из наших с поднятыми руками шли в Озерцы.
Огонь прекратили и стали кричать в рупор: «Сдавайтесь, вам отсюда всё равно живыми не уйти». Сдаваться не хотелось, но и помирать тоже. Поднялся на ноги, поднял руки и услышал, как кто-то рядом закричал по-русски: «Давай, быстрей!». Я кое-как поковылял на край поля, где стоял этот, который кричал в рупор. Когда подошёл ближе, то узнал в нём того полковника, который вёл нас. Быстро выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в него в упор. Он упал, а я пошёл дальше, бросив пистолет в болото. Не останавливаясь, снял с себя кобуру и тоже выбросил. Так началась в моей жизни новая чёрная полоса, которая называлась – НЕВОЛЯ.
Жизнь в неволе
Через переводчика спросили мою фамилию, имя, отчество. Я назвался Бухальским Николаем Николаевичем. Воинское звание – сержант, воинская часть – продиктовал цифры, которые первыми пришли в голову. Меня отправили в группу военнопленных, сидевших во дворе. Здесь было уже человек сто. Командиров отправляли в костёл и за каждым закрывали дверь. После того, как меня записали, прибежал немец и стал что-то громко кричать своим. Переводчик сразу же вошёл во двор и по-русски закричал: «Кто убил полковника?». Все молчали, и я тоже молчал.
С краю я садиться не стал, а зашёл в середину. Стоять никому не разрешалось. После меня уже записалось несколько человек. Переводчик подбежал к нам и ещё громче заорал: «Кто убил полковника?». Тогда он побежал к командирам в костёл, оттуда снова выскочил во двор. Нас всех подняли и построили в колонну, затем стали ходить по рядам и внимательно смотреть на каждого.
Я стоял и думал: а что если кто-нибудь видел и скажет, что это я, и тогда меня сейчас расстреляют. А в том, что меня видели, я не сомневался, ведь вслед за мной шли наши бойцы. Вдруг у одного из бойцов на рукаве они увидели след от звёздочки. У замполитов на рукаве, как знак отличия, пришивали звёздочку. Немец что-то на него заорал, схватил за руку и потащил из строя. Его поставили возле костёла и на наших глазах расстреляли, а переводчик громко сказал: «Комиссаров всех до одного истребим».
Во дворе нас набралось уже человек триста, а командиров в костёле – человек пятнадцать. С поля боя не ушёл ни один, нас окружили кольцом и никому не дали уйти. Перед обедом немцы вывели всех офицеров из костёла и построили в две шеренги. В это время во двор въехали и остановились там две одноконные подводы, на которых возчиками сидели поляки. Командиров расстреляли, поляки побросали их трупы на подводы и увезли. Нас посадили в крытые машины и повезли в Брестскую крепость. При погрузке в машины нас всех, без исключения, два немца били палками. Они стояли с двух сторон и били влезающего в кузов по чём попадя и со всей силы. Если он не мог влезть и падал на землю, его тут же добивали из автомата, а поляки со смехом бросали труп на подводу.
Я выдержал, хоть мне и было очень больно. Меня били по голове, рукам, спине, но я смог выдержать побои и самостоятельно влезть в кузов, хоть сильно болела нога. В этот же день нас привезли в крепость. Это уже было не то, что я видел за сутки до начала войны. Крепость стояла в руинах, и всё говорило о том, какой страшный бой выдержали эти стены. Ненависть в груди закипала: «Рано радуетесь!» – хотелось закричать им в смеющиеся рожи. Я дал себе слово, что вынесу все унижения и побои, но обязательно выживу и отомщу за все унижения и за своих погибших товарищей, и за наши разрушенные города и сёла, и за кровь и слёзы, пролитые нашими стариками и детьми.