Идём в одну сторону – нас обстреливают, поворачиваем – и идём в другом направлении до тех пор, пока нас снова не обстреляют. Получалось так, что мы вроде как отступали, а шли при этом все в разные стороны: то навстречу друг другу, то наперерез.
После обеда в один из дней мы видели, как с немецкого самолёта сбросили десант, а примерно через час он нас обстрелял с одной из высот, которая была на пути. Мы свернули налево в лес и там остановились, а за высотой установили наблюдение. На заходе солнца нашему наблюдателю в бинокль удалось засечь немецкого наблюдателя на высотке. Ночью мы посовещались и решили уничтожить этот десант. Часа в два ночи пошли в обход высоты. Нас было человек тридцать под командованием комиссара нашего полка. Мы обошли высоту и на рассвете на её вершине уничтожили группу немцев.
Немецкий часовой, стоявший за большой сосной, выпустил длинную очередь из автомата и прошил ею грудь нашего комиссара, и тот упал, как подкошенный. Мы убили немца, а потом остальных, сонных, добили в траншее. У них были пулемёт и миномёт.
Мы уже начали было ликовать от первой победы, как вдруг по нам с двух сторон из леса ударили пулемёты. С большими потерями, отстреливаясь, мы стали отступать с этой высоты. На всю нашу группу из оружия было всего два автомата – у меня и комиссара, у остальных – винтовки. Теперь, когда комиссар погиб, автомат остался один – у меня и к нему только один диск с патронами. Патроны брать было негде, и я, когда расстрелял последний диск, бросил автомат. Теперь из оружия оставался пистолет ТТ.
Мы бросились к мелкому кустарнику под высоткой и когда добежали до него, то увидели, что там начинается болото. В это время уже рассвело, и нас с высоты было хорошо видно. Немцы начали щёлкать нас, как мух. Я, отступая по болоту, почувствовал сильную боль в левом боку. Мы выбрались из болота и по сухой почве в кустарниках, перебежками добрались до дороги. От нас до высоты расстояние было примерно в полтора километра. В живых осталось семь человек. Все были измученные и мокрые.
Я попросил товарища осмотреть мне бок. Он взглянул и сказал, что у меня в боку торчат две автоматные пули, потом вытащил из кармана перочинный нож и выковырнул их. Из ран полилась кровь. На дороге мы нашли разбитую интендантскую машину с солдатским обмундированием. Тогда поснимали с себя мокрое и грязное и переоделись в сухое и чистое. Меня перевязали разорванной простынёй. В этом бою мои документы намокли и были испорчены до неузнаваемости. Чернила порасплывались, вместо строк были фиолетовые полосы.
Наша группа так и осталась маленькой. Когда мы уходили на высоту, в лесу оставалась группа примерно человек пятьдесят. Увидев, как мы вступили в бой, эта группа снялась и ушла. Вот что значит – сборная команда. Больше мы их не видели.
К вечеру на этот сборный пункт подошло около семисот человек. Командование на себя взял какой-то полковник. Среди этого сборного войска было немало командиров среднего командного состава. Вечером, когда уже стемнело, полковник выступил перед нами с речью. Он всех нас убеждал в том, что мелкими группами нам не добраться до своих войск и что нужно прорываться организованно и с большой силой. Нас разбили поротно, в ротах – по отделениям, в общем, как в регулярной армии.
Часов в десять, в ночь на 28 августа, мы пошли на прорыв. Шли какой-то балкой. Дважды за ночь форсировали очень топкие речушки, а на рассвете подошли к городку Озерцы. Он стоял на возвышенности. Справа от городка стоял большой лес, а возле него – большое топкое болото, так что в этот лес попасть было невозможно. Метров за триста до городка нас с трёх сторон встретили ураганным пулемётным огнём. Пулемёты били так, что невозможно было поднять голову. Место, где мы залегли, оказалось уже убранным ржаным полем. Укрыться было негде, и все были, как на ладони.