Героиня фильма сказала, что одному Богу известно, сколько продлится война. Он послал её для того, чтобы люди поняли цену всему происходящему вокруг. Не думаю, если честно, что народ Украины заслужил это. Не думаю, что заслужил это и народ Югославии, и многие другие. Просто воля некоторых людей – вернее, не воля, а прихоть – превыше всего. Решили совершить переворот, но он прошёл, увы, без подъёма. Суть переворота в том, что ты всегда возвращаешься в изначальную позицию, а тут, пожалуй, было сделано несколько шагов назад.
И пока мы пишем тексты, пока люди сидят в Раде и Кремле, пока люди в окопах, кто-то реставрирует Иверский монастырь в Дебальцево, принимая эту войну как нечто данное свыше. Они спокойны, они блаженны. Видимо, знают чуть больше, чем мы. Видимо, чувствуют то, что многим почувствовать не дано.
<p>Школа русской философии</p><p>Николай ИЛЬИН. Лекция 3. На пороге национальной философии: «Общество любомудрия»</p>Глубокоуважаемые читатели этих лекций! Дамы и господа!
Сегодня мы начинаем рассматривать процесс становления русской национальной философии. Почему я говорю не просто о русской философии, а о русской национальной философии? Значит ли это, что меня интересуют только черты, отличающие русскую философию от философии других европейских народов? Такие черты, естественно, есть, и более того – являются существенными, глубоко важными. Но пока речь не о них. О национальном характере русской философии я говорю сейчас в другом смысле. Поясню, в каком именно.
В Древнем Риме слово natio означало, в первую очередь, рождение, происхождение, род [1: 594–505]. И хотя этим идея нации, конечно, не исчерпывается, но, тем не менее, называя те или иные культурно-исторические явления национальными, мы должны иметь представление о родословной этих явлений, их происхождении и связанной с этим происхождением преемственности, традиции. Национальное по сути своей существует лишь там, где есть живая традиция.
Русская философия не является исключением: она стала национальной, русской не номинально, но реально – только тогда, когда в России сложилась традиция философского творчества как самостоятельного элемента русской культуры в целом. Самостоятельного элемента – то есть элемента sui generis, элемента своего особого рода, не являющегося лишь видоизменением других элементов, будь то религия, искусство или частные науки (взятые порознь или все вместе).
Ясно, однако, что философия в России не могла возникнуть сразу как вполне самостоятельный элемент духовной жизни; процесс его формирования был продолжительным, и сложным. Но рассматривать этот процесс в нашем курсе, фактически вводном, нет не только возможности, но и существенной необходимости. Дело в том, что в указанном процессе присутствует весьма краткий, исторически чуть ли не мгновенный период, который можно назвать точкой необратимости. До этой «точки» философия была в России несущественной, хотя и любопытной деталью русской культуры. После этой «точки» – философия уже обладала своим корнем в русской почве; корнем, прорастанию которого не смогли помешать неблагоприятные внешние обстоятельства.
Эта «точка необратимости», вообще говоря, хорошо известна, о ней много писали и иногда пишут сегодня – но ее подлинное значение до сих пор, на мой взгляд, не продумано в должной мере и даже искажено ложными толкованиями. Речь идет о московском Обществе любомудрия, хотя вряд ли сильно ошибаются те, кто говорит вместо «общества» – кружок. Время существования этого кружка: 1823–1825 гг. Его наиболее видные (в философском плане) участники: князь Владимир Федорович Одоевский (1803 или 1804 – 1869), председатель Общества; Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827), секретарь Общества; и уже известный нам Иван Васильевич Киреевский (1806–1856).
Сразу отмечу два самых характерных убеждения названных сейчас «любомудров». Это, во-первых, убеждение в необходимости собственно русской философии, усвоившей достижения западной мысли, но способной сказать и свое слово.
Это стремление выразилось, пусть в какой-то степени и наивно, уже в «русификации» слова «философия», превратившегося в слово «любомудрие». Впрочем, такая русификация отнюдь не выдерживалась с педантичной строгостью.
