Журнал «Парус» №70, 2018 г. полностью

Существенно философская задача самопознания выражена Веневитиновым совершенно определенно; в завершении диалога он говорит от лица Платона (хотя здесь, думаю, уместнее вспомнить Сократа с его непоколебимой верностью девизу «Познай самого себя»): «Верь мне, Анаксагор, верь: она снова будет, эта эпоха счастия, о которой мечтают смертные. Нравственная свобода будет общим уделом; все познания человека сольются в одну идею о человеке; все отрасли наук сольются в одну науку самопознания» [7: 182].

С точки зрения дальнейшего движения русской мысли, одна из наиболее существенных статей Веневитинова – «О состоянии просвещения в России», как и «Анаксагор», напечатанная посмертно в 1831 г. И здесь мы встречаем идею самопознания, которой Веневитинов, в начале статьи, придает поистине космический размах: «Самопознание – вот идея, одна только могущая одушевить вселенную; вот цель и венец человека» [7: 209]. В этих словах, при желании, можно расслышать шеллингианский мотив. Но уже следующий шаг Веневитинова, если искать и за ним какие-то предпосылки в западной мысли, заставляет вспомнить, в первую очередь, совсем другое имя – Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803), этого гениального провозвестника национального самосознания. Существовало ли это влияние на деле, не берусь судить уверенно, но именно дух автора «Идей к философии и истории человечества» звучит в словах Веневитинова о том, что мы должны «взирать на каждый народ, как на лицо отдельное, которое к самопознанию направляет все свои нравственные усилия, ознаменованные печатью особенного характера. Развитие сих усилий составляет просвещение; цель просвещения или самопознания народа есть та степень, на которой он отдает себе отчет в своих делах и определяет сферу своего действия» [7: 209].

Идея «народной личности», наделенной, как и отдельный человек, способностью к самопознанию, со временем прочно войдет в лексикон определенной части русских философов и будет иметь там далеко идущие последствия. О характере этих последствий можно догадаться, впрочем, уже по дальнейшим рассуждениям Веневитинова о России. Ее достижения на «поприще просвещения» он оценивает крайне низко. А именно, мы узнаём следующее: «У всех народов самостоятельных просвещение развивалось из начала, так сказать, отечественного: их произведения, достигая даже некоторой степени совершенства и входя, следовательно, в состав всемирных приобретений ума, не теряли отличительного характера. Россия все получила извне: оттуда это чувство подражательности <…>; оттуда совершенное отсутствие всякой свободы и истинной деятельности» [7: 210].

Продолжая в том же духе, Веневитинов сообщает, что «Россия приняла наружную форму образованности и воздвигла мнимое здание литературы без всякого основания, без всякого напряжения внутренней силы». Завершают эту филиппику слова о том, что мы «не можем похвалиться ни одним памятником, который бы носил печать свободного энтузиазма и истинной страсти к науке. Вот положение наше в литературном мире – положение совершенно отрицательное» [7: 210–211].

Как понимать это приведение ad absurdum мысли, скажем так, не лишенной некоторых оснований? Да, к 1826 году Россия еще многого не достигла; ее отвлекали мелочи, вроде нашествия Наполеона. Но у русской литературы уже были Державин и Жуковский, уже определился гений Пушкина и внятно заявил о себе талант Баратынского – и все это (вместе со многим другим) означало «совершенно отрицательное» положение в «литературном мире»? Уже Карамзин постигал целостный смысл русской истории, а Ломоносов заложил основание отечественного естествознания – и это «без всякого напряжения внутренней силы»?

Не буду искать оправданий Веневитинову: его и так оправдывает его молодость и неопытность в деле самопознания. Главная проблема – другая, притом фактически не зависящая от конкретного содержания рассуждений Веневитинова о России. Вопрос в том, отражают ли эти рассуждения самопознание русского народа (как особого лица, «народной личности») или только точку зрения Веневитинова, его самопознание в качестве одного из многих русских людей? Сам Веневитинов явно считал, что он говорит от лица народа – но на каком основании? Эта проблема возникает всегда, когда народу в целом приписываются своя особая личность и свое особое самопознание, и статья Веневитинова стала первой «ласточкой» этой проблемы – если не сказать, ее «альбатросом», предвестником будущих идеологических бурь, о которых нам еще предстоит говорить.