И на каком же основании дать болгарам независимость? Составляют ли они политически что-нибудь отдельное? Мой берат не делает никакого различия между христианскими православными подданными султана, не знает никаких народов. Для правительства турецкого существует один только народ, народ православных!» Я заметил Его Святейшеству, что слово народ, как видно, может быть принимаемо в разных значениях. Порта, очевидно, разумеет под ним другое, нежели что разумеется вообще. Употребляя слово народ в официальном смысле Порты, Греческая Церковь разумеет под ним народ греческий, свое племя. «Это несправедливо, – ответил мне Патриарх. Мы включаем в понятие народа равномерно греков, болгар, валахов, сербов, хорватов, арванитов, даже арабов, даже армян, потому что есть армяне православные». Приседящий нам митрополит прибавил, что я действительно ошибаюсь в истолковании слова народ (έθνος). Я ответил, что не обо мне идет дело, а о болгарах, которые полагают, что В[еликая] Церковь под έθνος разумеет одно только греческое племя. «Так все равно, они ошибаются», – заметили оба святители. «Они бы не имели, может быть, повода ошибаться, – отвечал я, – если бы не читали ежедневно в греческих газетах, и преимущественно афинских, истолкования этого слова в смысле народности племенной греческой. Патриарх выразил свое неудовольствие на афинскую печать и просил верить, что смысл спорного слова есть именно тот, который придается ему правительством и В[еликою] Церковью.
Я было встал, чтоб проститься с Его Святейшеством, и сделал ему намек на неизбежность уступок, перечислил ему те пять пунктов, в которых болгаре высказали свои желания и просил его благословения. Он просил посидеть меня еще. Перечисляемые пункты он слушал с напряженным вниманием, относившимся, думаю, не столько к словам моим, сколько к выражению лица моего и к тону речи. Пункты ему давно были известны. Полагая, вероятно, уже решенными (в смысле отрицательном) первые три пункта, он удовольствовался сделать замечание относительно двух последних и сказал с легкою иронией: «Благодарим братьев болгар за заботу о нас. Церковь пережила много бедственных времен. Христолюбцы ее не оставляли. Они и болгар, может быть, иногда поддерживали своими средствами». Я дерзнул заметить Его Святейшеству, что болгаре, к сожалению, не видят в том жертвы со стороны В[еликой] Церкви, уверяя, что она их же пособием пособляла им, если пособляла. «Отчего же их? – заметил спокойно Патриарх. – Кто трудится, тот получает свое, и как своим жертвует». Не припомню, как шла далее беседа, и каким образом стало уместным Патриарху спросить меня, какой бы независимости я хотел болгарам? На это я ответил, что моему мнению тут нет места, что оно ни к чему не послужит, что, наконец, я даже не вправе высказывать его, но что, конечно, некоторые уступки… «Ах, Боже мой, – живо перервал Патриарх. – Да я готов уступить все, что возможно, невозможного делать не могу». – «Но не найдется ли среднего какого-нибудь пути к выходу из затруднений, – сказал я, частию как бы рассуждая сам с собой, частию как бы вопрошая обоих иерархов. «Что бы это за путь был?» – сказал Патриарх с видимым недоверием ко всему, что придумать можно. Я сказал, что, живя долго в Элладе, неоднократно имел случай слышать и хвалить систему церковного управления, существующую на седми Ионических островах. Не можно ли было, прибавил я, применить ее и к болгарам? «Так, – сказал Патриарх, размышляя, – но спрошу я Вас, зачем?» – «На это зачем дать ответ довольно трудно, – отвечал я. – Если В[аше] С[вятейшество] находите, что настоящее положение дел угрожает спокойствию Церкви, то излишне искать отвечать: зачем? Если же не находите таковым, то я не знаю, что сказать». Патриарх тоном совершенной уверенности сказал мне, что движение болгарское есть частное дело нескольких интриганов константинопольских, что народ болгарский ему не сочувствует, что он имеет успокоительные известия из епархий, что даже сами константинопольские возмутители разочарованы в Пр[еосвященном] Иларионе и оставят его, лишь только В[еликая] Церковь подвергнет его церковному наказанию. Последнюю меру я позволил себе назвать опасною и вместо нее предложил изыскать способ приблизить к Патриарху Пр[еосвященного] Илариона, если действительно в нем надобно искать причины и средоточия болгарского движения. «Да нет способа сблизиться, – отвечал Патриарх. – Нейдет к нам. Приведите его, я рад сделать пять-шесть уступок для умирения Церкви».
На этом кончилась беседа наша. Оба иерарха благодарили меня за посещение и просили усердно видеться чаще.