Великая Церковь понимает разлад болгарского дела и не спешит никаким решением со своей стороны. Убедившись, что не найдет решительного содействия себе в турецком правительстве (которому не менее страшна «великая идея» греческая, чем и мнимая «интрига болгарская»), она, по-видимому, совершенно отказалась от стеснительных мер на болгар. Впрочем, о намерениях ее пока ничего нельзя сказать положительного. Слышно, что для чего-то вызывает сюда родосского митрополита, болгарина родом. Полагать можно, что она имеет в виду поставить его во главе болгарской реакции, не только в возможности, но и в действительности которой она убеждена.
В «Цареградском вестнике» – органе умеренной партии, начинает, наконец, проводиться давно желанная мысль о необходимости сделать болгарам первый шаг к сближению с Патриархиею.
Я осведомился, что Его Святейшество Патриарх Иоаким давно уже ожидает ответа Святейшего Синода на его известительное письмо.
Честь имею препроводить при сем письмо Пия IX к болгарским униатам, напечатанное в Courrier d’Orient.
Моля Господа о здравии и благопоспешестве Вашем, Сиятельнейший Граф, с глубочайшим уважением и преданностию честь имею быть Вашего Сиятельства покорнейшим слугою
архимандрит Антонин.
Константинополь.
7 февраля 1861.
РГИА. Ф. 797. Оп. 27. 2 отд. 2 ст. Д. 426. Часть III. Л. 186–190. Копия.
В отличие от больницы, где еда была не лучше, чем конский пот, теперь меня откармливали, словно бройлера: куриные потрошки, бульончики, пышные булочки со страусиными яйцами и разнообразнейшими паштетами, котлетки, рагу, нежнейший ростбиф, все виды шницелей, отбивные, узбекский плов, разумеется, холодец, водка, коньяк, пиво и прочее, прочее, прочее не менее вкусное и сытное. Жанна крутилась как белка в колесе, истощая семейный бюджет не хуже мировой войны. Правда, иногда филонила за компьютером, и тогда из ресторана приносили первое, второе и третье, а на закуску – огромную пиццу, которую мы с Валентином уминали в два счёта под пиво и хвалу его жене.
Обычно Жанна заглядывала ко мне в комнату и спрашивала:
– Миша, бульончик будешь?
– Какой?
– Куриный.
– А с чем?
– С чесночными пампушками.
– Буду! – вскакивал я.
У меня был отменный аппетит, я всё время что-то жевал и решил, что попал в рай, и даже стал дремать по ночам, дабы не оставлять шансов кошмарам, которые таились где-то на периферии сознания. Порой они крутились как документальное кино – с любого места. Например, мы оставляем Степановку, я оглядываюсь на человека, который бежит за мной; я стреляю и вижу, что попадаю: пули рвут на нём одежду, а он не падает, потому что в броннике и потому что обколотый вусмерть, а дважды убить уже нельзя, но я всё равно стреляю и стреляю, а он всё не падает и не падает, а только хищно ухмыляется.
А ещё Жанна по утрам поила меня настойкой болиголова. «Я знаю, что я делаю!» – авторитетно заявила она в ответ на мои возмущения: а не отправят ли меня нарочно с помощью алкалоида кониина к праотцам. К собственному удивлению, я начал семимильными шагами продвигаться к поправке: кровоподтёки от капельниц на руках быстренько сошли, синяки под глазами побледнели, контузия нехотя отступила, я даже лучше стал слышать, и всё больше походил на человека, у которого даже волосы стали расти гуще и скрывали шрамы. Я постригся под «полубокс» в ближайшей цирюльне, и походка моя с аптечной палкой сделалась твёрже и уверенней. Перестало тошнить, и я воспрянул духом.
Продавщицы в соседнем супермаркете почему-то стали бледнеть и краснеть, глядя на мои мощи. А одна бедняжечка, на личной карточке которой значилось имя «Татьяна Мукосей», трижды мило сообщала, что свободна после семи. Дважды я замечал её у подъезда дома, где жил, и стал ходить, озираясь.
В Донецке я не привык к подобным знакам внимания и не знал, что нравлюсь женщинам до такой степени, чтобы бегать за мной собачонкой, ведь моя жена уверяла меня в обратном: «С твоим рубильником и голодным подбородком ты годишься разве что в зоопарк!» Должно быть, москвички были другого мнения или им некуда было деваться при такой скученности и дефиците мужского внимания, вот они и кидались на отработанный материал вроде меня. (…)
Репины мои были самыми бескорыстными людьми, которых я знал в жизни, их мучила ностальгия по прошлому. Есть такая болезнь – неизбывная любовь к прошлому, я тоже исподтишка страдаю ею, когда мне делать нечего. Люди такого склада, а их надо уметь разглядеть, становятся настоящими друзьями, стоит только попасть в их обойму.
Я не сказал им, что мы поколение, которому брошен вызов, и что моё место там, в Донбассе, а не здесь; кто его знает, наверное, они просто рассмеялись бы мне в лицо, потому что ничего не поняли бы из-за своей размеренной, городской жизни, просто я им нужен был, чтобы утвердиться в ней ещё сильнее и запрезирать меня, неудачника и калеку. (…)