И снова я на операционном столе. И снова на мне испытывали новый наркоз, теперь уже – «кино-музыкальный». Меня положили на стол, сделали укол в грудь и в вены обеих рук, а потом дали ещё что-то понюхать. Лицо закрыли ширмой из простыни. Культю обкололи уколами и начали резать. По обеим сторонам делали разрезы и вставляли фитили, чтобы гной не скапливался. Я слышал, как под скальпелем трещит моя кожа. Сам же в это время смотрел кино со своим участием. Я снова шёл в бой, подавал команды, ругался, поднимал в атаку, приказывал ложиться, потом снова поднимал в атаку. И всё это мелькало на простыне у меня перед глазами. Когда операция закончилась, мне дали что-то понюхать и видения стали отдаляться и исчезать.
Меня переложили на носилки, а я попросил хирурга не прерывать эти видения. На что хирург ответил: «Да хватит смотреть, несём тебя с твоим кино в палату». Потом видения пропали совсем, но внутри звучала музыка, которая перешла в сильную головную боль. И снова у моей кровати дежурили врачи, снова высокая температура, но теперь уже выше 40,7 она не поднималась. Рассечения на культе заживали очень плохо, и врачи сделали вывод, что они не заживут совсем, решили уговорить меня отрезать ещё десять сантиметров. Хирург говорил: «Отрежем, а через 15 дней нога у заживёт и вы поедете домой». Но я отказался от операции наотрез, сказав: «Больше резать не дам!».
Тогда мне предложили, не долечившись, написать заявление и ехать домой – долечиваться амбулаторно. Я, конечно, был против, потому что у нас в сельской амбулатории не было даже стрептоцида, на что хирург ответил: «Тогда делаем операцию. Ты здесь раненый не один».
И вот, не долечившись, с открытыми ранами, я был вынужден написать заявление и выписаться из госпиталя добровольно.
Первого июня 1944 года мне выдали справки об инвалидности, карточки на продукты, выписали литер на поезд и вместе с ещё одним выздоравливающим отвезли на железнодорожный вокзал.
Мой попутчик оказался из Ставрополя. Нас посадили на поезд, который шёл до Харькова, и мы поехали. За сутки мы доехали до станции Лиски. У меня снова воспалилась рана, стали выходить кусочки кости. В Лисках пошёл в санчасть на перевязку, и мне сразу предложили лечь в больницу, но я отказался, и мы первым же поездом уехали на Ростов. В тот же день мы оказались в Ростове, где пошли на снабженческий пункт получить продукты на три дня. Мы получили продукты и в ночь в прицепном вагоне доехали до Батайска. В Батайске вагон отцепили, и мы в нём проспали до утра. Утром пошли на вокзал, нам сказали, что на Армавир поезд будет только вечером. Мы спросили у осмотрщика вагонов, какой товарняк в ближайшее время будет идти на Армавир, и он указал на эшелон, стоящий на соседнем пути. Мы залезли в вагон и минут через десять состав тронулся. На нём мы доехали до станции Тихорецкой, где этот состав должен был стоять целые сутки. Мы перешли на другой, на котором доехали до Кавказской.
Уже темнело. В Кавказской с состава нас сняла железнодорожная милиция, но благодаря тому, что на станции было много спекулянтов, нам удалось скрыться в толпе, и мы уехали из Кавказской на бочкаре, сидя на площадке между бочками.
Я сошёл в Армавире, а мой попутчик поехал дальше. Армавир я не узнал. Вместо вокзала были руины. И сам я был весь в угольной пыли, поэтому пошёл в парикмахерскую на привокзальной площади. Мне вымыли голову, и я пошёл отдыхать в привокзальную гостиницу. Там зашёл ещё раз в санчасть, где мне сделали перевязку, и отправился спать. Здесь в первый раз за несколько суток хорошо выспался. Утром меня разбудила дежурная, и я пошёл на дорогу, ведущую на Бесскорбную. Возле дороги простоял почти весь день, но меня так никто и не подобрал. В ту сторону шли в основном бензовозы, а в кабинах уже сидели пассажиры, которые хорошо платили за проезд, а с меня взять было нечего. Я вернулся в Армавир – туда, где была барахолка.
Милиционеру, проверявшему документы у всех водителей, показал свои документы и пожаловался, что с самого утра не могу уехать домой. Тогда он остановил первую же машину, которая следовала в этом направлении, высадил из кабины пассажира, посадил меня, а шоферу сказал, что если с инвалидом-командиром что случится, то пусть пеняет на себя. Потом записал все его данные себе в блокнот. Шофер сказал, что не нужно беспокоиться, он сам – бывший фронтовик. Мы поехали.
Часов в восемь вечера я, поблагодарив водителя, сошёл на краю Бесскорбной, что напротив Карачаевки, и пошёл к Урупу. До Урупа я шёл долго, и когда дошёл, то уже начало темнеть. Я очень устал и вдобавок у меня разболелась нога. Подошёл к Урупу и прислушался. И вдруг через шум воды услышал на той стороне ребячий говор и смех. Я начал кричать и просить перевезти меня на ту сторону. Тут я услышал топот бегущих ног к реке, и с той стороны мальчишеский голос спросил: «А хто ты?». Я – вопросом на вопрос:
– А ты кто?
– Я – Алёшка Артёменко. А ты?
– А я – Василий Пухальский. А Ваня дома?
– А вин тут.
Я позвал его:
– Ваня!
– Га?
– Перевези меня.