Когда санитары начали снимать с моей руки часы, я понял, что меня грабят. Опустил руку к кобуре – пистолет был на месте. Выхватил пистолет и направил на них. Они, увидев это, сразу бросились убегать, и их счастье, что санчасть находилась в палатке. Они успели скрыться за пологом, а я выстрелил им вслед, но не попал. На выстрел прибежал врач, который находился в соседней палатке. Я ему с руганью пополам рассказал, что санитары меня ограбили. Он меня успокоил, сказав, что всё украденное вернут, на том дело и кончилось. После этого мне укололи морфий, и я уснул.
Проснулся я на следующий день от боли и жажды. Пистолета при мне уже не было – а это был трофейный «парабеллум», его я забрал у немецкого коменданта Луньковского гарнизона, когда его взяли в плен. Ребята мне очень завидовали.
Утром меня пришёл проведать майор, командир разведроты. Он посмотрел на меня и сказал: «Если бы я знал, что так получится, то ни за что бы тебя не послал». Я ему ответил, что если бы не меня, то кого-нибудь другого всё равно пришлось бы посылать. А пуля – она дура, не выбирает в кого попасть. Мы с ним поговорили ещё минут десять о моём самочувствии, о ребятах, а потом, уходя, он попросил: «Василий, отдай мне свой пистолет, он тебе всё равно уже не нужен». Я бросил ему кобуру и сказал: «Эти ворюги забрали у меня всё». Майор поднял шум: дескать, что за мародёрство, он сейчас отправит всех работников санчасти на передовую. Ему тут же отдали мой пистолет.
На этом задании вместе со мной был ранен и командир 1-го взвода. Пуля попала ему в плечо, а вышла под лопаткой, и её отвернуло так, что было видно лёгкое. Его положили лицом вниз. Он лежал и стонал. В это же утро к санчасти на дрожках подъехал санитар и нас на них уложили, чтобы увезти дальше в тыл. Нас уложили валетом: меня – головой вперёд, а его – назад, да ещё и лицом вниз.
Только мы отъехали от медсанчасти, как немец начал артобстрел. Мы ехали по открытой местности. Недалеко от нас разорвался снаряд, и санитар, спасаясь, соскочил с дрожек и бросил вожжи. Лошадь понесла. Сержант упал с дрожек и стал кричать. Я что есть сил ухватился за дрожки и тоже стал кричать от боли. Потом лошадь понемногу успокоилась и умерила бег. Мне удалось достать рукой вожжи, и я принялся разворачивать лошадь обратно. Потихоньку подъехал к сержанту, лежащему на земле. Подбежал и санитар, который начал поднимать сержанта на дрожки, но ему мешала винтовка. Я сказал: «Давай подержу винтовку». Но он отскочил от меня как ошпаренный, вспомнив, как я стрелял по ним из пистолета. Отошёл в сторону, опустил винтовку на землю, а потом положил сержанта на дрожки. И тогда я ему сказал: «Догадался, гад, а то бы я тебя научил, как возить раненых и бросать лошадь во время бомбёжки».
Привёз нас этот горе-санитар в полевой госпиталь. Раненых там было очень много. Мне сразу предложили отрезать ногу, но я отказался. Полежал два дня, и стопа начала чернеть. Пришёл врач, посмотрел и сказал: «Не знаю, доживёте вы до утра или нет, у вас уже начинается гангрена». Я не хотел оставаться без ноги, но и умирать мне тоже не хотелось, и я решился: «Хорошо, режьте, но только усыпите меня».
Положили меня на операционный стол, наложили на лицо марлевую маску и прыснули на неё какое-то лекарство. У меня сначала забило дыхание, а потом я начал понемногу дышать. Хирург сказал: «Считай». Досчитал до шестидесяти пяти, а они всё подливали того удушливого лекарства. Потом я стал путаться в счёте, а в груди – такая боль, как будто придавили чем-то очень тяжёлым. Говорю: «Зачем вы давите мне на грудь?». Хирург ответил: «Да никто тебя не давит». Я видел, что привязан к столу бинтами. Собрав все силы, рванулся и бинты порвались. Санитары с двух сторон навалились на меня, я вдохнул полной грудью и как будто провалился в яму.
Проснулся от сильного удара по лицу. Открыл глаза и увидел, что возле меня стоит санитарка. Я со злом сказал ей: «Чего ты лезешь?!». Хотел перевернуться на бок, потому что очень хотелось спать, но она схватила меня за плечи и начала трясти. Я окончательно проснулся, и боль возобновилась. Боль пронзала меня от кончиков пальцев ноги до самого мозга, и я стонал. Меня мучила жажда, я просил пить, но санитарка сказала, что нельзя, а потом налила в стакан чуть-чуть клюквенного морса и дала выпить. Он оказался кисло-горького вкуса, и мне стало от него плохо – открылась рвота.
Я лежал в офицерской палате. Нас было человек десять. Потом ребята рассказали, что наркоз мне дали в восемь часов вечера, операцию делали всего час, а разбудить смогли только в пять часов утра. Я проспал девять часов, и врачи уже думали, что я вообще не проснусь. В палате никто не сомкнул глаз до тех пор, пока я не очнулся.
Я долго был в тяжёлом состоянии. Меня лихорадило, была высокая температура, я часто впадал в забытье и бредил. Врачи говорили, это от того, что долго находился в холодной воде и потерял много крови.