Здесь я пролежал неделю. Из прифронтового госпиталя меня должны были отправить дальше в тыл, но не могли из-за моего состояния. Потом оно немного стабилизировалось и меня всё-таки повезли. Когда ехали на грузовике, у меня снова поднялась высокая температура, а от сильной тряски открылось кровотечение. С машины меня сняли всего в крови.
Госпиталь располагался в большом кирпичном здании, которое до войны было животноводческой фермой. Здание не отапливалось, было очень холодно. Ночью у меня снова поднялась температура и меня перенесли в какой-то жилой дом. Там было тепло и возле моей постели постоянно дежурил врач. Мне сбили температуру, остановили кровотечение и влили много крови. Я до сих пор сожалею, что не узнал имя того человека, который дал мне свою кровь. Это был кто-то из медперсонала, потому что когда мне её вливали, она была ещё горячая – так я был спасён.
Здесь я пробыл две недели, а потом меня вместе с другими ранеными погрузили в санитарный поезд и повезли ещё дальше в тыл. Санитарный – конечно, громко сказано о нашем поезде. Нас везли в полуразбитых теплушках, наспех оборудованных нарами. Доски были в снегу, лежать на них было очень холодно. Нередко наш поезд останавливался не доходя до станции, потому что были частые бомбёжки.
Через двое суток мы были в Можайске. Здесь госпиталь располагался в двух двухэтажных зданиях, в которых до войны было какое-то учебное заведение. О пребывании в этом госпитале у меня смутные воспоминания. Помню, как меня на носилках внесли в большое помещение, где стояло много кроватей с ранеными. Говорили, что оба здания забиты ранеными. Помню, город часто бомбила вражеская авиация, а в один из дней второе здание разбомбили. Спасти мало кого удалось. Многие погибли под обломками. Из окна нам были видны развалины этого здания с зияющими оконными проёмами.
Ежедневно из госпиталя одних раненых увозили дальше в тыл, а с фронтов привозили новых. Мне очень не хотелось здесь оставаться. Утром раздавали градусники и тех, у кого нормальная температура, готовили к эвакуации, а тех, у кого она была повышенная, оставляли здесь. У меня температура всё время держалась 38,5, я уже смирился с этим, думая, что она останется такой до конца жизни.
И вот, после очередного налёта, я начал шевелить мозгами: а как бы мне врачей обмануть? Было обидно осознавать, что пережив плен и выжив в такой мясорубке, я мог умереть под обломками госпиталя в собственном тылу. И я придумал. Вскоре к нам в палату пришёл врач и сказал: «Товарищи, у кого нормальная температура – готовимся к эвакуации. На подходе санитарный поезд. Кому градусник?». Я сказал: «Дайте мне». Медсестра подошла ко мне, сунула градусник под мышку, а сама пошла дальше. Я быстро вытащил его, на нём уже было 36,7. Я перевернул градусник другой стороной и спокойно стал ждать, когда медсестра придёт его забирать. Через 15 минут сестра забрала градусник и внесла меня в список для эвакуации.
Ну, думаю, всё – уехал я из Можайска. Нас погрузили на машины, привезли к санитарному поезду, который уже стоял на станции. Меня занесли в вагон, разместили, и сестра принесла градусник, но почему-то только мне одному. Наверное, всё-таки было видно, что у меня повышенная температура. Поставила она градусник и не ушла, а осталась ждать. И тут уже мне не удалось перевернуть его. Когда медсестра забрала градусник, у меня набежала температура 38,7 и через несколько минут ко мне прислали санитаров с носилками, чтобы вернуть в Можайский госпиталь.
Я наотрез отказался: «Не пойду, и точка». Медсестра вызвала начальника поезда. Тот пришёл и начал меня воспитывать: дескать, это очень опасно и я могу не доехать до Москвы, а умереть в дороге и т.д. и т.п. На что я ему сказал, что лучше умереть в дороге, чем под обломками госпиталя. И начальник поезда сдался: «Ладно, пусть едет». И я поехал.
Через сутки наш поезд был в Москве. Там мы простояли ночь, но нас не приняли, сообщив, что все госпитали переполнены, и нас повезли в город Горький.
Девятого декабря 1943-го нас выгрузили в Горьком в каком-то сарае. Он не отапливался, было очень холодно. У меня из культи бежала сукровица, и я лежал на носилках весь мокрый. Я замёрз, к тому же очень хотелось есть. Ужином нас накормили в поезде, а завтрак не дали, сказали, что покормят в горьковском госпитале. Уже был вечер, а нас ещё даже и не определили. Раненые начали возмущаться и ругать обслуживающий медперсонал.