— Марфа! В похмелье-мать! — взмолился тот, сложив руки, словно перед святым ликом. — Дома ни капли, как в пустыне! Ублажи. Век помнить буду, ей-богу.
— Больно надо, — и Марфу в окне не стало видно. А через несколько минут она появилась в воротах с дождевиком и банкой бражки, заигравшей на свету оранжево.
Семен подмигнул исподтишка Косте, взял у Марфы дождевик, бросил его на телегу, затем с крайне безразличным видом принял из Марфиных рук банку и передал ее приятелю.
— Не уходи пока, — сказал Семен жене. — Сейчас он... банку заберешь.
— Ну! Если загуляешь...— сказала Марфа мужу, но глядя при этом на Костю.
— Да я с чего?
— А с чего всегда. Чуть в рот попало — и понеслось до поросячьего визгу. Вечно ты его, забулдыга, подначиваешь! — уже на Костю обрушилась Марфа. — Нажрётесь и тебе влетит, как Сидоровой козе. Ты меня знаешь.
— Знаю, знаю, ой как знаю, — порадовался Костя.
— Ага, ну вот, и хорошо... честное слово, возьму палку покрепче — и палкой того и друг ого... по чему попало... до тех пор буду тузить...
— Палкой?! — это Косте интересно.
— Или бичом, — говорит Марфа.
— По чему попало?! — это интересно Семену.
— Ое-ёй, — качает Костя головой.
— А ты не подтрунивай. Пей лучше, пока не отняла. Руки-то, как у воришки, трясутся. Смотреть тошно.
— А ты в глаза смотри мне, а не на руки, в руках правды нет,— еще более развеселился Костя. — Эх, мать, честная, за твое бесценное здоровье, Меныпечиха!
— Не погань,— ответила Марфа. — За свое пей, малахольный. За мое и без тебя выльется.
— Нет уж, Марфа, без меня не обойдется... Ох ты!., слов нет... хороша штукенция! Теперь я, Семен, не только за поросятами, теперь хоть в Африку, а чё?.. Вынеси еще, Марфа, я тебе крокодила привезу.
— Разбежалась, Коськантин Северьянович.
— Не запнись, Марфа Ивановна. Марья помрет, переженюсь. Марфа, ага? Семена к Сушихе отправим.
— Жду не дождусь. Мне одного хватило на всю жизнь.
Семен выпил свою долю под Марфино: „Ух ты, алкаш! У тебя что, тоже голова болит?!“ — отдал ей банку, сел на телегу и, развернув и стегнув коня, протянул:
— Н-но-о-о, Гнедко.
— Не дай Бог, если с пьяной рожей домой заявишься,— пригрозила мужу Марфа. — На кума не погляжу... Эй, Костя, а у кого поросят-то брать собрался там?!
— У Гринчучи-и-хи!
Марфа еще раз погрозила отъезжающим — теперь им банкой помахав, и вернулась в дом.
Плато, на котором густо построилась Ялань, глубоким логом отделено от косогора, где расположилась дюжина крепких изб, в том числе и пятистенник Меньшиковых. По логу вихляет речушка Куртюмка. От дождей Куртюмка разлилась, так что не везде ее теперь и преедешь. Сразу от дома Семен свернул с обычной дороги и направил Гнедка к одному из бродов. На спуске ноги Гнедка юзят по мокрой траве, а потому переступает он медленно и осторожно. Колоколец отмечает каждый его шаг.
Костя успокоившимися пальцами скручивает цигарку. Семен поправляет под собой дождевик. Поправил. И говорит:
— Я слышал, родня твоя в городе дом купила.
— Купили, мать бы их,— отвечает Костя. — Переберутся скоро, куркули.
— За чё ты не взлюбил-то его так? — не в первый уже раз спрашивает Семен, зная, что друг на это скажет.
Друг говорит:
— А за что же, интересно, мне его любить?.. Родня, называется. Ты вот мне чужой будто, а я пришел к тебе еле живой и подлечился, так? А этот... начальство медовухой потчует до усмерти, а мне на красенькую даже — не было, чтоб одолжил. Не чё уж там, а — одолжил! А чтоб на белую, уж я молчу. Где-нибудь будешь лежать, подыхая, не подойдет и капли не нальет... Другой бы, я как полагаю, приехал с пасеки бы, всё же ведь свои, коня бы не успел распрячь, и первым делом бы к тебе: на, Константин, битончик, мол, опохмеляйся на здоровье, а хошь, мол, дак давай и вместе — ну дак как же!., уж не битончик бы, хошь литрочку... пусть бы понюхать бы хошь — и то приятно. Захлебнуться бы ему ею, утонуть бы в ней или начальство отравить, чтоб посадили, чтобы в тюрьме от горя помер. Ей-богу бы, Семен, не пожалел. Пришел бы на его могилку и напакостил бы, напакостил бы да еще и растоптал бы, — и Костя свисающими с телеги ногами продемонстрировал, как это сделал бы. —И Агафену — ту испортил — глотка не выклянчишь, морду сквасит, будто у нее не стаканчик просишь, а хрен знает чё... А я ведь с ней нянчился, света белого в детстве не видел.
— Хэ... вон чё... вон как... хэ... ишь чё!
— Ага, сходил бы и напакостил.
— У-у... А как она? — спросил Семен. — Есть в ней градус какой? Или так себе, пустая?
— В ком? — не понял Костя.
— Да в бражке Марфиной.
— A-а, е-е-есть.
— Но?!
— Еще какой.
— А я вечор, тайком от Марфы... она спит, а я... отведал — чё-то ничё.
— Ну-у, что ты, парень, е-есть.
— Да-а?!
