Темнело по-осеннему быстро. К тому же небо тучами затягивало сплошь и густо. Стояла тишина: дневное, шумное, угомонилось, ночное беззвучно готовилось к охоте. Было прохладно. Лист облетел: лес онемел. Чуть подстывшая грязь вязко чавкала. Вовсю трендел колоколец.
„Балаболка",— подумал про него Семен, а вслух сказал:
— Говорил, нет ли... Открываю вчерась районку, а там — фотография — кого б ты думал?.. Бригадира нашего... По пояс. Стоит, значит, в кукурузе, кукуруза выше, чем он. Ты здесь видал когда-нибудь такую? Ну дак и чё.... Он на коленях, гад, снимался. А мне об этом агроном... пил как-то с ним... дак я решил, что подвирает... Костя, ты чё? Ты плачешь, что ли? — Семен склонился над другом.— Ко-о-остя, да ты чё?
Костя охватил Семена за руку.
— Сеня...
— Ты чё?
— Сеня... вспомню... сердце в щепы, волосы дыбом.
« — Кого вспомнишь?
— Скопцов.
— Каво-о?
— Емнухов.
— Каво, каво?
— Скопцов... ик-ка!.. и емнухов.
— А кто такие?
— Сеня.
— Ну?
— Сеня.
— Дак кто?
— Кастрированные мужики.
— Да?
— Можешь представить?
— Ну.
— Нет, ты представь.
— Ну, ну?
— Ай, Сеня, Сеня,— простонал Костя и выпустил из своей руку друга.
— Да чёрт бы их... гори они огнем!., мужики эти. Чё ж теперь, реветь из-за них, что ли? Живут же и без этого. Нашел, по ком плакать. Своего горя, что ли, мало? Как выпил, так и давай оплакивать всех без разбору. Прошлый раз целый месяц всё по каким-то... хрен и вспомнишь... панихиду справлял. Людям делать нечего, а он насмотрится телевизора — и плачет. Я думал, что он — Марью обманул — дак... Вот кого, парень, да ребятишек бы лучше не забывал... О чем тебе я?.. A-а, в полено-мать... Ты за вчерашнее число читал газету?
— Н-нетт-т!
— А с кукурузой-то... про бригадира-то слыхал?
От Кости ни звука.
— Ты спишь уже?
— Н-нетт-т!
— А чё молчишь? Надулся, что ли? Ты чё?
— Н-ничч-чё!
— Сказал не так чё разве, а?
— Иди-ка, знаешь ты, куда...
И замолчали. Едут. Долго молча едут. Только колоколец невидимый в темноте дзинькает, да прядет ушами изредка слившийся с ночью Гнедко.
— Дошлый же у нас бригадир... шельма,— заговаривает опять-Семен.— Хе-хе. Ну и додумался... Мало кому такое бы в голову пришло. Возьми меня, дак ни за что бы... точно, никак бы не допетрил.— Огонек цигарки то вспыхивает, озаряя нос Семена, то гаснет. — А кум, наверняка, уже и ворота запер,— продолжает говорить Семен.— Спит. У них сейчас ток работает, в деревне свету нет — станция не тянет. Без свету-то уж вовсе как без глаз. Как раньше жили. А вроде и ничё было, девок-то и в потемках можно пошшупать. Правда, Костя, как ты, а?
Костя не ответил. Семен близко-близко наклонился к другу, огоньком самокрутки выявил из мрака его лицо, глаза закрытые его увидел.
— Эх-ма,— вздохнул, стегнул Гнедка, и телега покатилась на встречу с Чалбышево.
Сделалось так темно, что граница между лесом и небом перестала различаться. Семен вдруг представил себя ночью одного далеко в тайге — судорожно передернулся. Прикрикнул на коня, затем надел вожжи на руку, а руки спрятал в карман. Холодило шею — Семен выплюнул искуренную цигару, утянул голову в воротник телогрейки; почувствовал, как затекают ноги — поднял их на телегу и поудобнее устроился на дождевике. Зевалось. Смыкались веки. В сознании толпились образы: кум, Марфа и кто-то еще. Все они почему-то махали руками, что-то говорили и бранили не то его, не то погоду. Буркнув мнимым собеседникам что-то в ответ, Семен задремал.
Тут же и сон ему привиделся. Будто ползет он в отсыревшем дождевике, с планшеткой и с биноклем на Кудыкину гору. Заползает на самую маковку и видит: стоит кудрявая рябина, а на рябине вместо ягод огурцы растут, под рябиной валун лежит огромный, а на валуне сидит мужик в галифе и на гармошке „Подгорную" играет, Увидел мужик Семена и прекратил играть, гармошку отложил обок и говорит Семену:
— Доброго здоровьица, Семен. Давно уж жду. Так чё, заполз, хочешь Сказать?
— А не видишь будто? — отвечает ему Семен дерзко, ответив, достает из планшетки карту, сверяется с ней в чем-то и засовывает ее обратно.
— Теперь сползать будешь?
— Не ночевать же здесь,— отвечает Семен.
— А хочешь, я тебе перед дорогой нагадаю? — спрашивает человек в галифе.
— Ну нагадай,— соглашается Семен,— если не лень и если делать нечего.
— Ну вот, значит,— начинает человек в галифе,— кесарю кесарево, а Семену чтоб всегда семеново. Хлопоты тебе, Семен, через дом твой предстоят, и сердечный разговор с пиковой дамой выпадает.
— Ну,— говорит Семен,— я думал, чё путнее, а это-то я и без тебя знаю,— сказал Семен так человеку в галифе, валун обполз, в бинокль огляделся и стал спускаться с Кудыкиной горы.
Вот тут-то крепкий сон и поборол сновидение, вот тут-то уже не дремал Семен, а спал, заглушая бубенец и путая Гнедка своим храпом.
