Катя сходила во двор — ноги еле держали ее, во всем теле была страшная слабость. Над белым в ночи зимним двором в небе сияла огромная ослепительная луна, и лиловая тень от нее лежала возле сарая. Катя умылась из умывальника за печкой, села за стол. На нее все пристально смотрели. Витя с суровым видом жевал любимую еду — хлеб. Отец был трезв, он осунулся за последние дни, и Катя вдруг заметила, что его скулы похожи на ее скулы, а у Вити рот похож на ее рот. А волосы Кати — ну точно волосы мамы. И впервые, пожалуй, теплое чувство родства ополоснуло ее сердце... — Мне чаю, — попросила Катя. — Крепкого... какой папа пьет. — А суп? — нахмурилась мама. — Сначала едят суп. — А вот Павел Иваныч говорит... если по Шелтону... — Катя запнулась. — Уехал Павел Иванович, — сказала мать. — В городе будет работать. Там, в городе, как раз для него народ... а мы люди простые... — Она поставила пе^ед дочерью большую глубокую тарелку с горячим жирным супом, из которого, как пушка, торчала широкая мозговая кость с чудесной мякотью внутри. Но Катю передернуло. Она вдруг вспомнила живых коров, которые мычат у соседей возле крыльца, иногда глядя мокрыми, добрыми глазами на Катю. Их режут, рубят топором и потом варят. И какая разница — корова в котле или человек? — Что с тобой? Катя молчала. — Ну налей ей чаю! — хрипло сказал отец. Мать встала, налила в чашку густого — сплошь заварка — чаю. — Сахару намешать? — Спасибо. Нет. — Катя держала в дрожащих тонких ладонях горячую фарфоровую чашку с голубым ободком и думала о том, что, наверное, теперь Павел Иванович больше не захочет с ней говорить. Она осталась одна. И даже книг не успела у него взять... был бы повод навестить в городе... — Зря ты этому учителю доверяешь, — сказал вдруг Витя. — Дядя Володя рассказывал — он раза три женился... и вообще — алкаш. „Павел Иванович?!" — хотела изумленно воскликнуть Катя, но решила промолчать. Дурачок Витя. Может, раньше и пил учитель, но Катя видела — теперь он живет по методу Иванова, закаляя себя, подставляя душу космосу. — Кстати, он тебе привет передавал... — как-то смущенно завозился на стуле отец и, опустив голову, принялся хлебать суп. — Вон, даже цветы на базаре в городе у грузин купил. Только сейчас Катя увидела: в глиняной дешевой вазе стоят черные усохшие хризантемы. „Еще замуж за этого толстяка в черной майке выдать меня надумают... Куда бежать? Что делать?"
После ужина отец и брат ушли курить на крыльцо, а мать начала мыть посуду. Катя хотела помочь, но мать сказала, чтобы она лучше легла. — Ты еще слабая. Витя договорился, тебя повозит несколько дней в Михайловку... а чтобы зря не говорили, кого-нибудь еще будете прихватывать на сани... — На тракторе? — Почему? На лошади. Заодно почту туда оттартает...
