Грех! Смертный грех!
Город греха!
Город вечной ужасной похоти!..
Палеи, рыцаря Андрэ де Дюрбуаза как бы погрузился в прохладный металл Вздрогнув, рыцарь оторопело уставился/на шкатулку.
Дьявольские штучки!
Под пальцем рыцаря шкатулка странно вдруг изменилась. Долгий звук раздался, будто рядом вскрикнула райская птица, а может дрогнула напряженная до предела-струна, сама же шкатулка при этом начала вдруг стеклянеть, мутиться, но и очищаться тут же, как воды взбаламученного, но быстрого ручья. Она как бы бледнела, ее только что плотное вещество превращалось в вещество медузы, только еще более прозрачное. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз увидел игру теней, стеклянных вспышек, переломлений, отблесков, то кровавых в отблесках чудовищного пожара, то совсем таинственных, почти невидимых, лишь угадываемых каким-то боковым зрением в дьявольской, несомненно, не Господом дарованной игре.
Еще мгновение и таинственная шкатулка исчезла.
— С нами Бог!
Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз торопливо осенил себя крестным знамением . Если бы не усталость, если бы не ноющие от боли мышцы, он покинул бы виллу, в которой так откровенно хранятся вещи явно не божественного происхождения, но храбрый рыцарь Андрэ де Дюрбуаз, первым ворвавшийся в осажденный Константинополь, устал, а город нечестивых ромеев горел, а все лучшие здания и виллы давно были захвачены другими святыми пилигримами. Рыцарь Андрэ де Дюрбуаз только прошептал молитву, отгоняя дьявольское наваждение, и громко крикнул оруженосцев, всегда готовых ему помочь.
<p>Глава II. „ПЯТНАДЦАТОГО МЕНЯ У БЬЮТ...“</p>13 июля 1993 года
Меняю левое крыло на правое.
Два ангела, искалечившись при грехопадении, обмениваются поврежденными крыльями...
Шурик хмыкнул.
Женщина, сидевшая между ним и окном автобуса, вздрогнула. Маленькая, рыжая, она нехорошо скосила на Шурика зеленые, болотного цвета глаза. Простенькое ситцевое платье, вполне уместное 6 такую жару... Голубой легкий плащ и светлую сумку соседка Шурика держала на коленях.
— Извините, — сказал Шурик.
— Да ладно... — протянула женщина неожиданно низко. И вновь ее зеленые глаза странно блеснули. Впрямь огни над ночным болотом...
Двухкомнатную квартиру, комнаты смежные, первый этаж, без удобств, без горячей и холодной воды, село Большие Шары за Полярным кругом, меняю на благоустроенную в любом южном штате Америки. В Больших Шарах развита грибная промышленность (трудартель „Ленинец") и воздух всегда чист и прозрачен.
Шурик хмыкнул.
Рыжая, не поворачиваясь, презрительно повела плечом. Ее неприязнь была непонятна Шурику.
Мотор автобуса взрыкивал на подъемах, вдруг набегала тень рощиц, снова открывались поля. Побулькивали баночным пивом уверенные челноки, ввозящие в Т. сенегальский кетчуп, японские презервативы и польскую колу. Помаргивали настороженно, с любой стороны ожидающие засады испуганные
беженцы-таджики, кутающиеся в пестрые, как листва осеннего леса, халаты. За спиной Шурика двое парней в одинаковых лжеадидасовских спортивных костюмах, сработанных, наверное, даже не в Китае, а где-нибудь в Искитиме или в I Болотном, приглушенными голосами обсуждали судьбу урода. Кажется, это был их близкий приятель, называли они его — урод. И урод собрался жениться.
