Космос, судя по началу, обещал не очень много богатства. Может, там и есть месторождения, да перевоз-то почем? Для освоения, заселения, обработки чужие планеты явно не годились. Очевидно человечеству, не в ближайшем будущем, а лет через двести-триста придется заняться преобразованием планет, приспособлением их для человека.
Или же — по совету моего йога — приспособлением человека к планетам, получению тела, пригодного для жизни в космосе. Но как с таким телом возвращаться в отпуск на Землю? Переодевать его что-ли?
Для начала я решил планеты приспосабливать. Но почти все они крупны, человеку на них будет тяжело жить. Задача первая: расколоть их на части. Я решил пожертвовать в первую очередь Ураном — далекая планета, холодная, явно бесполезная, обойдемся без нее. А если расколоть, выйдет целых двенадцать Земель — хватит для расселения на первое время. Потом можно будет Нептун пустить в расход, со временем — Сатурн и Юпитер.
И написал я рассказ „Первый день творения", рассказ о создании двенадцати планет из Урана. Парадный рассказ, о первом дне творения.
С подъемом писал я его. Масштабность вдохновляла. Не какое-нибудь путешествице, а создание дюжины миров. Праздник человеческого могущества. И героем я выбрал молодого поэта, свидетеля и участника великого дела. Он сам понимал, что он очевидец исторического события, дал себе слово воспеть его стихами. У меня каждая главка начиналась стихотворным эпиграфом.
Тоже подумать надо было: а какие стихи будут в те времена — в XXIII веке? Я решил: пусть будут разные. Давал и классические размеры, и свободный стиль под Маяковского и романс. Решил, что в будущем единого стиля не будет, у каждого стиха своя форма. Рассказ был напечатан довольно быстро в журнале, в авторском сборнике, в альманахе, переведен на немецкий, румынский, японский...
Но как же мне влетело за него от нашей критики!
„Я не знаю, что получится, если свалить сто масс в одну кучу, — писала одна очень прогрессивная критикесса, — но вижу, что получается, если свалить в одну кучу сто глупостей". Впрочем, тут же досталось и Стругацким за то, что их героям захотелось выпить холодного пива перед космическим стартом („И сколько же пива мы увидим в фантастике!" — возмущалась критик). Мне не удалось поговорить с этой сердитой дамой, но я так понимаю, что у всех критиков фантастики логика единая. Прежние честили фантастику за то, что она отвлекает от земных дел, указанных бюрократами, новые — за то, что она отвлекает от разоблачения бюрократов. Мешает восхвалять, мешает разоблачать. Но привлекает к движению вперед. Вперед двигаться надо или не надо? Задачи ставить надо или не надо?
— Ваша статья несвоевременна, — сказал мне полгода назад совсем другой редактор, когда я попробовал ставить задачи... самостоятельно, никого не спросясь.
Кроме того, в том космическом рассказе я сам себя подставил, выступив со стихами. Так логично было поиздеваться над стихами прозаика. Эту задачу взял на себя другой прогрессивный автор, не поэт, правда, прозаик, медик по профессии, автор книги о Павлове.
После праздничного журнала, посвященного первому прибытию на Луну, я написал „Лунные будни". И здесь, после праздничного „Первого дня творения", я написал о буднях, месяцах, годах отделки планеты, приспособления ее для житья. Заинтересовала меня смена отношения: высшее достижение становится заурядностью. Так в эпоху открытия, в XVI веке, Америка была главным достижением человечества. Если бы какие-нибудь пришельцы прибыли тогда на Землю, первым делом им похвалились бы: „Мы целый материк сумели открыть". А двести лет спустя, в начале XVIII, та же Америка стала далеким захолустьем, местом ссылки, рынком работорговли, люди мало-мальски культурные только и мечтали о поездке в Европу. И изобразил я в очередном рассказе „Мы с переднего края" будничную, скучную, тягомотную и опасную работу на неосвоенной планете. Героиня этого рассказа — театральная художница, влюбившаяся в героического космонавта, поехавшая за ним. А на той новой планете ей просто скучно, делать нечего, потому что культура-то на Земле, в уютном Магадане „подогретые тротуары". А на планете стройка, грязь, жар, извержения и ни единого художника.
Этот рассказ я старательно вставлял во все свои сборники, но особого интереса он не вызвал. Должно быть скучно читать про скучные будни. „Подумаешь, про целину написал", — говорили мне.
К космическим делам я еще вернусь, но на другом русле, футурологическом, вероятно. Тут мне попалась одна малозаметная, но очень любопытная протока, я завернул в нее и написал целый роман.
