На обсуждениях проектов познакомился я еще с одним преобразователем природы — инженером М.М.Крыловым — лауреатом Сталинской премии за проект ледяной плотины. Тоже фанатик был, даже дочь свою назвал Льдиной, не знаю, сказалось ли это на ее темпераменте. У него была своя идея: изменить климат льдом. В зимнее время он предполагал качать воду из рек на поля, наморозить многокилометровые наледи, с тем, чтобы они весной долго таяли, увлажняли воздух, смягчали жару в начале лета и добавляли бы воды в жару... Проект Крылова, конечно, не столь масштабен, как Давыдовский, но заметно дешевле. Однако и он не был осуществлен. „Изобретатель, — говаривал мне Крылов, — должен быть немножко нахальным, немножко голодным и очень злым“. Злости, видимо, не хватило. Скромный человек был, худенький, с усами, порыжевшими от курева, меня он считал коллегой — изобретателем, лауреатство не открыло перед ним все дороги. О его идеях я написал в своей повести „Иней на пальмах". Повесть была тоже о холоде, но фантастическая. А задумана она была по принципу „наоборот". Есть в природе процессы, где энергия выделяется бурно: горение, взрывы; есть процессы, где энергия поглощается. Есть атомные взрывы, все уничтожающие, испепеляющие, почему бы не быть антивзрыву — мгновенной зиме?
Нажал на кнопку, и ледяная плотина на реке, ледяные плоты, острова... иней на пальмах.
Позже, задним числом я узнал, что на фронте ходили слухи, будто бы у гитлеровцев есть такая бомба. Может быть, это был вывернутый наизнанку слух об атомной бомбе.
Так что темы я находил... даже в разгар идеологической зимы.
Но вот пришла оттепель. Образ этот ввел Илья Оренбург, так он озаглавил свой роман, и его еще долго корили: „Какая оттепель? С какой стати оттепель? Разве была у нас когда-нибудь политическая зима?“ Но оттепель распространилась, захватила фантастику, и однажды весной 1954 года Жигарев, главный редактор журнала „Знание—сила", вручил мне несколько статей специалистов о ракетах и автоматике и предложил составить номер журнала, посвященный будущему полету на Луну.
Я взялся с удовольствием. Астрономия интересовала меня не меньше географии. Небосвод — естественное продолжение Земли, но на Земле я к великим открытиям опоздал, а в космосе все еще было впереди, не только для открытий, но и для фантазии. Конечно, читал я и Циолковского, и Штернберга, и Перельмана, на радио писал очерки об астрономах-лауреатах, о Г.А.Тихове, самой собой, который считался у нас основателем новой науки астробиологии...
Хорошее лето было, приятно вспомнить. Жил я тогда в Кременье, в деревне на Оке, пониже Каширы. Кругом леса, на любой полянке мой кабинет. Жарко, пахуче, в руке у меня картонка, „мыслятня“ называется. Хожу по траве взад-вперед, думаю о Луне.
Я предложил сделать отдельный номер в номере с внутренней цветной обложкой, представил себе, как бы оформил в журнале подлинное сообщение о полете на Луну. Датировал 1974 годом — только на пять лет ошибся, поместил сообщение Академии Наук, портреты и биографии четырех космонавтов: командир был, штурман, инженер и врач. Стартовую площадку поставил на вершине Казбека и еще дал разгонную эстакаду (был и такой проект, но не в Байконуре). И от себя написал о той пользе, какую принесет освоение Луны. Конечно, поставил там обсерваторию — мечта астрономов, только ныне осуществленная на спутнике. Поставил еще лабораторию для работы в безвоздушном пространстве и прибавил клинику для сердечно больных, чтобы им легче было ходить при лунном в шесть раз уменьшенном весе.
Открылись литературные ворота в космос, широко открылись для всех космических тем — для трех потоков тем.
Первый поток: космос — широченное место действия, сцена для приключений, борьбы со стихиями, с чудовищами. И место действия для всех вариантов развития истории: утопических, катастрофических, сатирических, юмористических, абсурдных, разумных, теократических, демократических, однополых, трехполых.
Второй поток: дождь подарков с неба. Нам скучно и одиноко на Земле, вообще мы ее устроить для себя никак не умеем. Мы ждем, мы хотим, мы мечтаем, чтобы на звездах, вокруг звезд жили братья по разуму, желательно „старшие", более разумные, богатые и щедрые, и в один прекрасный день пусть они явились бы на Землю с огромным мешком подарков, технических, социальных, биологических, личных.
Даже личных. Засело у меня в памяти письмо одной американской девицы — не мне, Мензелу, автору книги о летающих тарелках, скептику, не верящему в пришельцев. „Зачем вы разрушаете мечту? — писала ему девушка. — Вы же знаете, каково в Вашингтоне — сплошь негры и чиновники, приличной девушке не с кем познакомиться. И я начала роман о том, что возле моего дома спустилась летающая тарелка, и из нее вышел небольшого роста блондин..."
Все должны привезти тарелки, даже женихов.
Надежда на подарки так велика, что многие рассказы кончаются не встречей, а только сведениями о братьях по разуму. Они найдены на какой-то планете, даже меньше того: получены сигналы от них. Сигналы уже радость — братья существуют, подарки будут.
