УКАЗ
об отделении страха от государства.
Выполняя государственные функции, и утратив в связи с этим некоторые человеческие качества, считаю необходимым закрепить это законодательным актом.
Постановляю: и так далее.
Женщины не верят в загробную жизнь и требуют денег.
1. Выпустить ассигнации достоинством в 37 рублей 48 копеек и 56 рублей 34 копейки для развития математических способностей населения.
2. На случай войны ввести левостороннее движение для армии, с тем, чтобы случайно не разминуться с неприятелем и не пропустить какое-нибудь решающее сражение.
Биологические наблюдения.
Клоп гораздо больше, чем вошь.
Попугай — зеленожопое животное.
Опять сидел в зеркале. Теперь три дня буду плоский, как бумага.
Если уж думать о государственном устройстве, то хорошо бы сначала отделить все от всего , чтобы потом долго и с любовью присоединять,
Когда я был старухой, я заболела, и пришлось вызывать доктора. Он начал меня осматривать, и я у него спросила:
— Доктор, я уже умерла?
— Пока это несущественно, — строго ответил доктор.
Ученый, который не стремится к искреннему заблуждению, вовсе не ученый, а дилетант и мошенник.
Когда начинают выпадать зубы, человек особенно начинает ценить свою голову. Объясняется очень просто: голова человека состоит из двух челюстей, верхнюю из которых для благородства именуют „лоб“, а нижнюю скромно называют „подбородок".
Верхняя челюсть — орган воображения.
С внешней стороны обе челюсти покрыты волосами. Чтобы их не путать, нижнюю бреют. Лысые, наоборот, отращивают бороду.
Вот уже несколько дней, как собрался писать трактат „О рукосуйстве“. Размышляю все время, и не решаюсь начать. Все дело в том, что любая человеческая деятельность либо целиком чистое рукосуйство, либо содержит его в себе, как необходимый элемент. Значит, писать историю рукосуйства — это то же самое, что переписывать учебник истории.
Чистейшее рукосуйство.
Как поставить памятник самому себе.
Например: я делюсь на три равные части. Одну из них я превращаю в дерево — бревно. Аккуратно распиливаю бревно на доски, и делаю из них опалубку. После этого две оставшиеся части (или две оставшиеся части меня?) превращаются, соответственно, в песок и цемент, и аккуратно перемешиваются. Затем смесь разбавляется водой. Воду надо приготовить заранее. Получившимся раствором заполняем опалубку. Это очень важный и знаменательный момент — все три части меня опять соединяются воедино. Теперь я осторожно высвобождаюсь из получившегося сооружения, материализуюсь в своем собственном виде, стараясь при этом ничего не нарушить в своем произведении. Если это у меня получается, я устраиваю себе небольшой отдых — пока не схватится бетон. После чего снимаю опалубку, и с зубилом в руках, быстрыми ударами молотка заканчиваю скульптуру, придавая ей черты изящества, глубины и выразительности.
Аккуратно себя шпаклюю и крашу бронзовой краской.
Два с половиной месяца — ни на что не отвлекаясь! — пытался вырастить веник из огуречного семечка. Получилось что-то вроде осьминога. Пол подметать нельзя, а на вкус — ну чисто веник!
Иногда у меня возникают удивительно глупые мысли.
Вопрос о струе продолжает меня волновать. Сегодня лазил на дерево, чтобы ее измерить. Похоже, она гораздо длиннее дерева. Как же она помещается в человеке? Неужели смотана?
Жаль, что нет раздвижных деревьев...
Я спит.
Ему снится волшебный сон. В этом сне он совсем маленький, в крошечных красных сапожках и какой-то расшитой курточке, играет в крепостном дворе. Двор вымощен булыжным камнем; на крыльце дома сидит старуха в темной одежде, подвязанная грязным передником, и смотрит, как он играет.
От ее взгляда исходит какое-то неуловимое тепло, и он рад тому, что она здесь.
Между домом и крепостной стеной после дождя осталась лужа. Когда солнце выплывает из облаков, солнечные лучи дробятся в чистой воде, и лужа сияет. Блестят и мокрые камни вокруг нее.
Потом лужа взлетает, и мягко переливающимся блином медленно ложится на крышу, растекается по ней, и начинает сползать вниз, к карнизу. Внезапная мысль поражает его; он быстро вбегает в дом и ныряет в каморку портного. Обшаривая ее взглядом, он успевает увидеть свое отражение в зеркале — он почти взрослый, с заметным пушком на верхней губе; он не удивляется такой перемене. Выхватывает из-под груды тканей деревянный аршин, и выбегает во двор.
Лужа доползла до угла карниза, и тонкой струйкой тянется к земле. Он ловит конец струйки, прикладывает к аршину, и начинает мерять. Намотав двадцать аршин, он сбрасывает их с линейки, и продолжает мотать дальше — следующий отрезок.
Когда вся струя оказывается измерянной, он оборачивается и испускает победный вопль. Позади него стоит пожилой мужчина, выцветшие слезящиеся глаза внимательно смотрят из-под мохнатой шапки.
— Учитель! Удалось! — Восклицает Я. — Я ее все-таки измерил!
