Фёдор не знал почему он здесь, почему у него винтовка за спиной и пистолет на поясе. Не знал куда и зачем идёт. И ещё он не мог вспомнить, когда всё это началось и чем должно закончится. Возможно, его приложило где-то осколком, ударило по голове во время одной из атак. А может ему просто нельзя было что-то знать, чего он знать не должен. Единственное, в чем Фёдор был уверен наверняка — на этой странной войне он должен выжить во что бы то ни стало. Он просунул руку вниз и нащупал пистолет. Положил перед собой — так спокойней.
Всю ночь Фёдор провел в яме, проснулся только под утро, когда за холмом уже светлело небо. Ещё немного и поднимется солнце — теплое, яркое. Там, на холме, вокруг небольшой церкви, стояли деревенские домики, из труб тянулся смуглый дым.
Выбравшись из ночного укрытия, Фёдор заправил в кобуру пистолет, отряхнулся, поправил пояс, проверил винтовку и направился в деревню.
* * *
Его всегда удивляло, как по-разному воспринимается всеми война. Взять, например, эту деревню. На улицах всё по-житейски мирно и спокойно — девчонки бегают за собакой, мальчишки пускают кораблики в весенних ручьях, бабы хлопочут с бельём, мужики дымят папиросками и точат косы. Из общего жизнерадостного быта выбивается только пара-тройка домов. Они обычно торчат на улице, как гнилые зубы. Некрашеные стены, серые залатанные крыши и пьяные, шатающиеся заборы. Их двери обычно исцарапаны дикими тварями, блуждающими по ночам, а люди, которые в них живут, всегда ходят с оружием.
Но остальные этого как будто не замечают (или делают вид, что не замечают). Будто и нет вокруг иного дома самодельной колючей проволоки с засохшими лоскутами плоти, не торчат под его окнами заточенные, почерневшие от крови колья и не обсыпан битыми стеклами смоляной конёк на крыше. Будто не подготовлены они, (в отличие от других, удивлявших Фёдора своей безрассудной открытостью), самым тщательным образом, внимательно и со знанием дела, чтобы дать отпор яростному, беспощадному врагу.
Тем не менее, заходя в деревню, он никогда не останавливался в таких «цитаделях», предпочитая им светлые и ухоженные неукреплённые жилища. Там он забывал про войну, успокаивался и мог отдохнуть.
Фёдор подошёл к мужику, курившему у разобранной телеги, и спросил, у кого можно поесть. Тот недоверчиво осмотрел незнакомца и, почесавшись, показал на дом с синей крышей на другой стороне улицы. Там жила вдова. Фёдор разулся, вошёл в дом, и перешагнув через высокий порог едва не ударился головой о косяк. Сел за стол и попросил поесть, сказал, что заплатит. Вдова от денег отказалась, обещала принести кашу и ушла. Фёдор осмотрелся: дети играли во дворе, а в доме стояла теплая, спокойная тишина, пахло сеном и гречкой. Пыльными лучами освещая стены, в комнату пробивалось утреннее солнце. На одной стене был вбит гвоздик и висел чёрный мужской пиджак. Висел, судя по всему, давно, потому что успел покрыться слоем белёсой пыли. Рядом стоял добротный комод с золотыми ручками в виде загнутых лепестков, на котором теснились разновеликие рамки с фотографиями. Чёрные фигуры, старые и молодые лица — дорогие воспоминания. Высоко в углу была сделана полочка, на которой стояла одна большая икона и много маленьких, а перед ними свисала с крючка в потолке лампадка. Горела недавно зажженная свечка. Фёдор ухмыльнулся. Всю эту возню с иконами, молениями, свечами, кадилами, причастиями и заодно веру в бога он считал проявлением слабого ума, недостаточной образованности, да и просто нелепицей. При виде верующего человека, его так и подмывало сказать что-нибудь едкое в адрес бога, но каждый раз попадались хорошие люди и обижать их было не за что.
Худая женщина в светлом, домашнем платье принесла кастрюлю с кашей и кувшин молока:
— Каша горячая, молоко холодное.
— Понял, — ответил Фёдор и взял со стола ложку.
Вдова наложила дымящейся каши, залила поверх молоком и пододвинула сахарницу.
— Не, спасибо, этого не надо.
— Дети любят чтобы с сахаром.
— На то и дети.
Вдова хмыкнула и села рядом, а гость принялся отправлять ложки с кашей одну за другой в рот.
— Куда идёшь?
Фёдор не ответил, рот был занят, только посмотрел на женщину. Заметил родинку на носу, разросшуюся как гриб до некрасивых размеров. Он смотрел так долго, что она отвела глаза в сторону и смущенно улыбнулась.
— Остаться тебе надо, — сказала вдова.
— Это зачем?
— Нельзя так жить. Не к добру это.
— А что к добру? — ответил Фёдор и кивнул в сторону иконы. — Это?
Вдова посмотрела на образ, перекрестилась.
— Господь он всё видит, всё знает. Всех принимает.
Фёдор отправил в рот гречку и снова посмотрел на женщину.
— Не уверен что-то я в этом.
— Всех заблудших добротой своей согреть может. Простить.
Фёдор вздохнул и продолжил есть молча.
— Как зовут тебя?
— Фёдор.
— Помолюсь за тебя, Фёдор.
— Это не обязательно, мать, не верю я в это, уж извини.
Вдова укоризненно посмотрела на гостя, перекрестилась и вышла.
Гость доел из тарелки кашу и только взялся за кастрюлю, чтобы навалить себе добавки, но вздрогнул от скрипнувшего откуда-то из заднего угла голоса:
— Так ты не ответил на вопрос.