Пулемёт дёрнулся и закурился дымком. Фонарь съехал к надульнику ствола, керосиновая горелка клацнула алмазными зубами и присмирела. Машинист упал на бетонные рёбра шпал — лицо расколото пополам, кровь, блестящая в свете лун, льётся по щекам, за уши, на горб насыпи.
Откинулся люк, и с бронедрезины спрыгнул рослый человек. Проворный, как безрассудство. Он бесшумно приземлился тонкими ногами на откос балластной призмы, напружинился, подпрыгнул в елово-влажном воздухе, и тут же заторопился к паровозу. Длинные руки его были похожи на гибких акробатов, затянутых в чёрные одежды; ими он живенько собрал нечто похожее на суставчатый меч.
И вот локомотив, полный теней и плохих предчувствий, прямоугольник чахлого света в чёрном металлическом боке — и в нём лицо помощника машиниста, ошпаренное страхом, облупившаяся маска, болтающаяся между вздёрнутыми руками.
— Сдаюсь, — выдавил помощник машиниста. — Сдаюсь… не стреляй, друже.
Рослый человек посмотрел на свой, словно склеенный из обломков костей, меч. Его что-то томило — густая тоска или сладостное нетерпение.
— Стреляют — там, — он указал на дрезину. — А здесь рубят.
Помощник машиниста зачем-то кивнул:
— Не руби, друже… сдаюсь ведь…
— Как знаешь, — пожал плечами человек с мечом и отступил в сторону.
Помощник машиниста скатился с лестницы и бросился в лес.
— Больше никто не выйдет? — осведомился рослый человек, участливо глядя в жёлтый проём двери.
— Из жопы у тебя выйдет, — сообщил из тендера кочегар, глухо и настойчиво, точно заточённая в бочку анафема, а затем витиевато-матерно прошёлся по родным незваного гостя.
Человек стал медленно подниматься по лестнице.
Помощник машиниста бежал, бежал, бежал, словно слабые ноги его повторяли бесконечную мантру. Ничто не ударило в спину, не рассекло тяжёлую от слёз голову. Он сладко зарыдал, когда понял, что остался жив. Сердце рядового раскачивалось в эти минуты, как деревянная сидушка старой качели, оно скрипело и взмывало вверх, скрипело и ухало вниз. Ветви хлестали по лицу холодом и презрением. Небо серебрилось от испарины четырёх лун, танцующих над вершинами дубов и сосен…
Четырёх?.. Помощник машиниста рассмеялся. Ну, хитрецы, ну, фокусники! Зеркальное отображение? Это ж как испугается враг, когда вместо привычных двух лун заметит над головой четыре?! Командование, оно всегда на шаг впереди. Рукава его полны козырей, а хитрый взгляд прячется за очками. Оно не бросит, не предаст, оно…
Помощник машиниста сунул руку в карман и извлёк оттуда белый платочек — бесценный подарок мамы, пропитанный слезами и любовью, последнее напоминание о прошлой жизни. Той, где он был любим, где не было войны… Моргая от чувств, парень посмотрел на платок, аккуратно сложил и бережно, как живого, спрятал на место. Поглубже. Понадёжней.
И тут помощника машиниста скрутил стыд: за позорное бегство, за скулящее «друже», за слабые руки, за брошенный в кабине наган, за убитого машиниста. Он упал на колени — трухлявый пень брызнул в лицо гнилью и личинками, — сцепил кисти в молитве и заплакал. Не так, как часом раньше, а горько, надсадно, словно хотел разорвать себя пополам. Перед ним был лес и проклятие леса. Дремучая душа чащи. Жирные жёлуди на ветвях, и земля в иголках, как пустая шкура ежа.
А потом кто-то тронул его за плечо и сказал:
— Хорош скулить. Помнишь, в какой стороне железка?
Парень поднял опухшее лицо и облегчённо кивнул.
— Помню, батя, помню. За мной железка, там и есть… прямо бежал я, как трус, как сволочь последняя, как…
Целый глаз машиниста по-доброму глянул, успокоил, рука, пахнущая землёй, хлопнула по плечу, выбила остатки слов. Расщеплённое пулемётной очередью лицо улыбнулось: левая половинка немного искренней.
— Вернёмся? — спросил машинист. — Хочу поспрошать товарища за смерть.
— Вернёмся, батя.
Машинист нёс в руках невесть откуда взявшийся карбидный фонарь со светящимся профилем Ведущего К Победе на задней крышке. Латунные бока фонаря расталкивали сумрак, лесная тропа ложилась под ноги, широкая и бурая, как командирский ремень, переспелый закат храбрился среди стволов своим румянцем.
Немного поплутали, но вышли. К паровозу и бронедрезине, которые сошлись на чугунке, как два дуэлянта. Машинист оставил фонарь на насыпи, поднялся в кабину первым, кобура его бугрилась револьвером, он откинул штору и шагнул через контрбудку тендера, без раздумий и подготовки, мимо вёдер, бидонов, маслёнок со смешными носиками и чайников для кипятка. Помощник машиниста услышал произнесённые в угольной духоте слова:
— Здравствуй, учитель.
Человек с мечом, убийца, встал, завидев вошедшего, и машинист удивился силе и изяществу высокого его тела. Помощник машиниста протиснулся боком, подрагивая, как в лихорадке. Кочегар, устроившийся в позе лотоса на куче угля, поднял зелёные глаза на рослого человека, рядом с которым сидел, точно закадычный друг, затем нацелился взглядом на машиниста с помощником — и широко улыбнулся: