— Батя! Младшой! Вернулись! Познакомитесь с дзэн-комиссаром. Мужик на мешок червонцев, мировой дядя. Так и сказал: вернутся товарищи, свет их приведёт. Вот и ждём-с, беседуем-с.
— Связной командования? — тихо спросил помощник машиниста.
Человек с мечом кивнул, глядя при этом на машиниста. Тот покорно молчал.
— Ты не спрашиваешь о своём преображении, ты обрёл безмолвие прошлого, но я хочу ответить. Я бы мог выйти к тебе, подняв руки, и ответить на твой вопрос — насчитать в небе двадцать три звезды, по количеству орденов на груди у Ведущего К Победе, но ты не нуждался в словах. Слова были бессильны. Ни один язык не может передать субъективный опыт. Язык не годен для рассказов о глубинном центре человека. Понимающим это людям не требуются слова, достаточно присутствия, безмолвия, перелива взглядов, изящества жестов. Просветлённые общаются молча.
Машинист кивнул. Он знал, что учитель говорит не с ним, а с его помощником. Передаёт крупицы знания через безмолвие ученика.
— А когда просветлённый человек встречается с непросветлённым, как мы с тобой двумя часами ранее, знания просветлённого недостаточно. Слова не предназначены для передачи даже частицы опыта. И поэтому просветлённый молчит. И позволяет ученику молчать рядом. Но прежде чем стать учеником, непросветлённый должен узреть себя со стороны, как ученика, как ищущего свет, его надо сбросить с периферии, толкнуть в центр.
— Сшибить, как муху с окорока, — поддакнул кочегар, чистя грязным ножом сморщенное яблоко; лезвие оставляло на мякоти маслянистую плёнку.
— Ты был слеп и глух, там, стоя перед дрезиной в стальной колее, в капкане ложного опыта, в оковах подчинения и инструкций. Ты нуждался в смерти, в пощёчине, в пробуждении. И поэтому я подарил тебе пули.
— Ты выстрелил в него! — крикнул помощник машиниста.
— Выстрелы проникли в мой центр, — сказал машинист. — Крик достиг цели.
Глаза помощника машиниста вспухли от гнева и непонимания, вспухли и закровоточили.
— Батя, ну ты ж!.. В тебя ж!.. Прямо в харю… ведь в лицо залепил, гад!
— В центр, — поправил машинист, глядя в чёрную душу угольной кучи.
Помощник машиниста встрепенулся, дёрнулся было к дзэн-комиссару, опомнился, рванул к кочегару, ударился о гнилозубую усмешку и перочинный ножик, с лезвия которого стекала яблочная слеза, и в бессилии и трусости развернулся к машинисту — лицо в лицо.
И увидел, что машинист цел и невредим. Нос его крут, как и прежде, глаза глубоки и добры, губы сухи и рассудительны, а на лбу окопы морщинок. Дзэн-комиссар подбрасывал на ладони лезвие меча, и помощник машиниста к новому удивлению своему понял, что это не меч, точнее меч, но годный разве что для тумаков. Рослый человек держал синай — бамбуковый меч для тренировок.
Скопление обмана и чудных преображений громко, как окрик глухого, топнуло в его голове. Лихорадка мыслей завернула его разум в липкий тлен своего савана, а пробуждающееся за окнами утро, слишком быстрое, явно недоношенное, опьянило рубиновым глотком мозг. Он прислонился к баку с маслом и мелко задышал, словно пёс.
— Я принёс свет, — донёсся откуда-то слева голос дзэн-комиссара. — Все вы застряли в колее между просветлением и сомнамбулическим отсутствием, в котором ищете ответы и идеалы, забыв, что они — в вас самих. Вы — привязанный к магистрали локомотив, тяжёлый, не ведающий цели и гармонии, вы — движение без смысла. Оставьте попытки выразить бытие, бытие выразит себя само, а вы станете пустым бамбуковым стеблем, флейтой, на которой Вселенная споёт свои песни.
На лицо дзэн-комиссара сел солнечный лучик, расправил хрупкие свои крылья, исказив облик говорящего.
— Внутренний мир просветлённого человека состоит из света. Просветлённый не выбирает между добром и злом, он благословляет бездействием, от него исходит красота и благодать, — дзэн-комиссар провёл рукой по гладковыбритому лицу, почти не касаясь, словно гладил спадающую на грудь белоснежную бороду. — Просветлённый вливается в космическую действительность, он уже не маленький остров, он — континент. Он везде и нигде. Он не может проиграть в войне.
— В войне с кем? — закричал помощник машиниста.
Рослый человек пропустил вопрос, словно сито воду.
— Командование гордится вами. Новая политика Партии уже даёт плоды. Войну выиграют просветлённые, те, кому открылись двери бытия, те, для кого не осталось тайн.
Невидимое солнце было прекрасно, душа машиниста, рвущаяся к порхающим небесам, жаждала простора и бескорыстной любви. Учитель повёл кистью в его сторону.
— Тебе жалован чин дзэн-старшины, а тебе, — дзэн-комиссар кивнул на помощника машиниста, — после скорого воскрешения будет дарован чин дзэн-ефрейтора.
Его голос плыл, как дым над полем. Но помощник машиниста видел в этом дыму — огонь и смерть.
— Это всё чушь… — залепетал он, — чушь… чушь войны… мы под химическим ударом… мы бредим… мы мертвы… чушь… всё…
Машинист согрел помощника пышными шубами своих горячих глаз, достал из ножен кинжал, вбил парню в темечко и провернул.
И реальность на миг расщепилась.