Просветление пришло через обман и корыстные интересы Партии, но впредь оно должно служить лишь теплу раскосых глаз Вселенной.
Машинист прицелился в лицо дзэн-комиссара и нажал на спуск. Боевой взвод курка освободился из выреза шептала, курок резко провернулся, ударил бойком в жёлтую родинку капсюля и отскочил назад, будто опомнившись. Пороховые газы вздули гильзу, вжали её в стенки барабана, освобождая от свинцового сердца.
Громыхнул выстрел, прокатился по тендеру, как горох, побренчал инструментом, уложенным на вилках.
Дзэн-комиссар лопнул, как гирлянда из шаров, наполненных кровью. Сначала взорвалась голова, следом кисти и ступни, после ноги и руки, а последним, словно завершающий аккорд фейерверка, рвануло туловище.
Расплескавшаяся кровь дымилась, как дымится в голодных мечтах миска с похлёбкой. Лицо было липким. Машинист облизал губы.
Кочегар присвистнул на куче угля.
— Дурак ты, батя. Такого дядю пришиб, эх… Думаешь, сам нынче разберёшься?
— С чем? — потерянно спросил машинист.
— Со светом, с тьмой, с лунами, с командованием, со смертью, с жизнью, с прорицателем?..
— А? С каким ещё прорицателем?
— С таким… — пробубнил кочегар, сползая с угольного трона. — У комиссара надобно пытать было, слишком рано ты его в штаб справил… хороший человек, хороший дядя, много мне поведал, покуда вы по лесу валандались…
Кочегар разгребал кучу с изяществом механизма, и вскоре из-под угля показался угол какого-то металлического ящика. Машинист упал на колени и стал помогать.
Справились. Передохнули секунду. Откинули крышку. Кочегар сплюнул, почесал в паху и отправился до ветру.
В душном нутре ящика лежал сухой старик, глаза его были открыты. Старик поднял на машиниста разлившиеся белки полуслепых глаз и цокнул языком. От этого звука у машиниста что-то сломалось в груди.
— Бать, — позвали сзади.
Машинист обернулся. В дверях тендера стоял его помощник. От выражения лица рядового, произведённого в дзэн-ефрейторы, у машиниста стали волосы дыбом, а вдох проник в лёгкие, точно нож.
Лицо парня шевелилось, глаза перемещались по нему, меняясь местами. Стоило помощнику сомкнуть губы, как они начали срастаться, зашевелились, точно пробудившееся войско, подёрнулись розовой плёнкой, он рванул челюсть вниз, разорвал свежую плоть, тяжело простонал, раздвинул сильнее, разрез рта сочной кровавой трещиной устремился к ушам. Из темноты пасти, гулкой и бесконечной, как ведущая в ад подземная тропа, вывалился мясистый язык, слизал свежую кровь, и змеёй ринулся к машинисту.
За ним появился второй язык — синий, как саффейрос, — и схватил машиниста за горло. Третий же — красный — разделился на две части и, выдавив машинисту глаза, углубился в череп. Хрип выпал из горла, тело дзен-старшины обмякло и затряслось. Первый язык вернулся в рот дзен-ефрейтора:
— Омут безумия на острие счастья тонет в испарениях лжи и тумане радости. На дне омута — пустота. К ней надо стремиться, её надо любить.
На это прорицатель в ящике вздрогнул и хмыкнул. Дзен-ефрейтор продолжил: